автор лого - Климентий Левков
Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
 
Дом ученых и специалистов Реховота

январь, 2014 г.

 

Адела Розенштрах


Внучка Доктора Фрадиса

"МЕМУАРЫ"

Глава 4

 

Внучкой доктора Фрадиса - прежде всего - а потом уже дочкой своих родителей я привыкла считать себя с раннего детства. Этот статус не просто устраивал меня, но, признаюсь честно, вселял в сердце веселье и гордость. Знакомясь с кем-то из взрослых, я, называя свое имя и фамилию, неизменно добавляла - "внучка доктора Фрадиса".

 

Это был вроде титула: "княжна Тараканова" или "принцесса Клевская". Кроме того, такое самоощущение помогало мне правдиво отвечать на совершенно идиотский, но чрезвычайно любимый многими дядями и тетями вопрос: "А кого ты больше любишь, девочка, маму или папу?"

 

"Дедушку!"- отвечала я без малейшего сомнения, слегка ошарашивая неожиданным ответом чрезмерно любознательных представителей старшего поколения. Греться в лучах дедушкиной славы было легко и приятно. Лишь одно упоминание о докторе Фрадисе рождало на лицах незнакомых людей улыбку, вызывало у них радостное волнение и пламенное желание рассказать о нем его внучке, а порой помогало выходить с достоинством из щекотливых ситуаций.

 

Подтверждением могут служить некоторые эпизоды моего светлого отрочества и ранней юности. Один из них связан с посещением синагоги.

 

В Кишиневе до войны было множество синагог: помимо главной, сгоревшей из-за большого пожара, существовали и цеховые синагоги ремесленников: кожевников, виноторговцев, скотопромышленников. Одной из самых красивых считалась синагога стекольщиков. Но в то время, о котором идет речь, от всего былого великолепия оставалась лишь одна, не слишком большая синагога, расположенная в маленьком переулке недалеко от нашего дома, куда примерно за полтора месяца до Песаха евреи нашего города начинали относить муку для выпечки мацы. Для выполнения столь важной миссии семья выбрала меня. С громадным пакетом белой муки в руках и заслуженным чувством гордости за порученное дело явилась я в синагогу и стала ждать своей очереди.

 

И тут /впоследствии это будет неоднократно повторяться!/ мой вздернутый нос на круглом щекастом лице сослужил мне дурную службу… Какой-то бедно, но чисто одетый седобородый худенький старичок обратился к сидевшей с ним рядом пышной брюнетке средних лет, ярко выраженного иудейского типа внешности, наряженной в темно-вишневый вязаный жакет, и вежливо спросил: "Мадам Голковский, Вы не знаете случайно, что здесь делает эта шиксалэ*?"

 

"Какая шиксалэ? Вот та? В клетчатом платочке? Наверное, хозяева евреи послали!" - живо откликнулась мадам Голковский.

 

Беседа шла явно обо мне. Я не улавливала всех деталей, так как разговаривали они на идиш, но главное поняла правильно и мгновенно отреагировала:

 

"Я не шикса… Я, как все тут, муку для мацы… Сами вы - шиксы! А я - внучка доктора Фрадиса!"

 

Это была неслыханная грубость, но почему-то реакция оказалась совершенно противоположной тому, чего я ожидала. Маленький старичок заметно смутился, а мадам Голковский неожиданно проворно подбежала ко мне и, обнимая, крикнула:

 

"Будьте же людьми, пропустите ее без очереди, ребенок уже замучился ждать".

 

И очередь не возражала. Ведь речь шла о внучке доктора Фрадиса, который лечил мужчин, женщин, детей, старух, младенцев и стариков и у доброй половины из них не брал ни копейки за лечение.

Из моральных соображений он никогда не брал денег у медиков любого ранга, соседей, знакомых наших знакомых, солдат, у всех тех, кто жаловался на бедность, а также, разумеется, у родственников, друзей и приятелей.

 

Дело в том, что дедушка, проводивший ежедневно помногу часов в Республиканской больнице, где постоянно "вел" самых тяжелых пациентов отделения, возвращаясь домой, отнюдь не заканчивал свой рабочий день. Завершив туалет и на редкость легкий ранний ужин в течение получаса, он начинал прием больных, лечившихся у него частным образом. Последний больной покидал его кабинет около одиннадцати, когда за окном царила темнота, победить которую не могли редкие на нашей улице фонари. А в кабинете свет горел до полуночи: дедушка читал и конспектировал статьи о проблемах дерматологии и венерологии из российских, немецких и французских медицинских журналов /когда его не стало, толстые стопки конспектов, а также подшивки журналов вместе с дедушкиной прекрасной профессиональной библиотекой я передала Молдавскому Медицинскому Обществу/.

 

Зная расписание доктора Фрадиса не хуже его домашних, больные приходили заранее и дожидались начала приема, сидя на соединенных между собой деревянных стульях, в длинном коридоре, откуда дверь вела прямо в кабинет.

 

Когда бы я не возвращалась из школы, или из библиотеки, или с заседаний литературного объединения старшеклассников, или от репетитора-физика, меня встречали и провожали заинтересованные взгляды пациентов. Я шла сквозь них, чувствуя себя провинившимся солдатом-новобранцем, вызванным перед строем для получения наказания. Неясно, по какой причине, но до конца десятого класса я постоянно ходила с длинной, туго заплетенной косой с коричневой вплетенной в нее атласной лентой, тяжело лежавшей сзади на пальто или свитере, подобно толстой палке сервелата, и с большим портфелем в руке, безжалостно тянувшим меня вниз. И тот вечер, ничем не отличавшийся от других, я вряд ли бы запомнила, если б не громкий, горячий, возмущенный шепот какого-то мужчины за моей спиной:

 

"Такая молодая, а уже ходит к доктору Фрадису…"

 

"…И не говорите! Родители, бедные, растят ребенка, растят, а оно вон как выходит… Ищут дочку, а она…" - запричитал в ответ чей-то плаксивый женский голос.

 

Притвориться, что не слышу, и промолчать было выше моих сил. Я медленно повернулась к сидящим больным и, сдерживаясь изо всех сил, чтоб не закричать на них, /ведь это все-таки взрослые люди!/ я произнесла, что называется "из глубины души":

 

"Шулим Кивович Фрадис, доктор Фрадис, который вас лечит, - мой дедушка, понимаете, дедушка! Я здесь живу!"

 

Что последовало за этим, помню смутно. Память сохранила лишь размытые черты лиц, мгновенно расцветших улыбками, и повторявшиеся многократно слова:

 

"Внучка, так ты его внучка… Деточка… Милая…"

 

Дедушку Шулима я обожала. Он был и навсегда останется для меня лучшим в мире Человеком и Врачом. Самые разные люди называли его в лицо "праведником", "святым", "своим спасителем", но дедушка спокойно относился к религии и в ответ на все эти восторги лишь улыбался и отшучивался. Мягкий и бесконечно скромный, несмотря на безмерную любовь к нему родных, близких и друзей и на свой громадный авторитет у больных, их родственников, коллег-врачей, среднего и младшего медперсонала, а также у начальников всех рангов, он, наделенный от природы тонким чувством юмора, был им надежно защищен от коварной "звездной болезни".

 

В вопросах профессиональной этики дедушка отличался невероятной щепетильностью. Он мгновенно пресекал малейшие попытки не слишком тактичных пациентов противопоставить его как исключительно знающего специалиста кому-либо из других врачей. В такие минуты дедушкино лицо, лишь слегка румяное, наливалось гипертонической краснотой… Он, обычно снисходительный и выдержанный, вдруг начинал нервничать и волноваться. Махая руками, что было ему совершенно несвойственно, дедушка торопливо повторял: "Что Вы такое говорите? С чего Вы это взяли? Он - прекрасный клиницист… А я Вам говорю, прекрасный! И лечит ничуть не хуже меня!"

 

Сомнительные "комплименты" плохо воспитанных людей были ему неприятны, стоили здоровья, и он их не выносил.

 

А еще дедушка не выносил вранья, оно вызывало у него какое-то брезгливое и в то же время унылое чувство. Он никому не отказывал в помощи, но требовал от своих больных, как опытный адвокат у подзащитных, рассказывать ему "правду, одну только правду и ничего, кроме правды".

 

Когда пациент, заразившись одной из тех болезней, о которых не принято говорить в приличном обществе, приходил к нему частным образом на прием и, усевшись напротив с видом оскорбленной невинности, обиженно и торопливо твердил про то, "что он понятия не имеет, откуда взялась эта напасть… что даже мысли быть не может о его супружеской неверности… и что, возможно, врачи ошибаются", дедушка терпеливо слушал его не перебивая. Минут через 20-30 красноречие больного обычно иссякало, и он неловко замолкал.

 

Тогда дедушка доверительно сообщал пациенту, что наилучшим выходом для того в сложившейся ситуации будет немедленная госпитализация в кожно-венерологическом диспансере, где опытные специалисты быстро и точно поставят диагноз и назначат эффективное лечение. После этого доктор Фрадис выражал готовность немедленно написать необходимое направление в больницу.

 

"Шулим Кивович, дорогой, только не это… Вы же знаете, где я работаю, я же вылечу оттуда в два счета! Доктор, а как я объясню все жене? А теща, она же день и ночь только и мечтает нас развести …

Доктор Фрадис, умоляю, я все сделаю, только вылечите меня, не надо диспансера, пожалуйста, это конец…"

 

Перед дедушкой сидел совсем другой человек, потерявший всю свою уверенность, расстроенный, сильно напуганный как болезнью, так и той перспективой, которая, увы, слишком быстро могла обернуться реальностью.

 

"Насколько я Вас понимаю, Вы не хотите ложиться в больницу, -задумчиво произносил дедушка, глядя куда-то мимо больного, - Вы желаете, чтобы я Вас лечил частным образом, не так ли?"

 

"Да-да, доктор, именно так!", - оживлялся почти утративший надежду на такой исход дела пациент.

 

"Ну, что ж… В принципе, это возможно. Но прежде, чем я вас осмотрю, Вы потрудитесь ответить мне на три вопроса: Где? Когда? И с кем?", - подводил дедушка итог этой непростой беседы.

 

Получив от пациента всю необходимую информацию, он приступал к исполнению своих профессиональных обязанностей.

Адела Розенштрах    

Продолжение мемуаров можно послушать из уст автора 27 февраля 2014 г. на ул. Вайнер, 2 в 17.30


 

Обсудить на форуме

 

Страница 1 из 1
ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц
copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.