автор лого - Климентий Левков Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
Архив
 
Дом ученых и специалистов Реховота

 

Предисловие:

Еще в конце 1960-х, в начале моих переводческих трудов на ниве классической и современной еврейской литературы (прозы и стихов) – я обнаружил, что образцов еврейского народного творчества на русс. языке до обидного мало. Ведя целенаправленный поиск оригиналов еврейского фольклора (на идиш) в Исторической Биб-ке гор. Москвы, и гл. образом в Государств. Библиотеке (бывшей Ленинке) мне удалось найти замечательную книгу фольклориста Йегуды-Лейба КАГАНА (1881 - 1937) «Идише фолксмайсес» («Еврейские народные сказки») изданные в Вильно, в 1931 г. изд-вом знаменитого Б. Клецкина. Предлагаю одну из сказок израильскому читателю.

Льв Фрухтман   

ДЕРЕВЯННАЯ ПРИНЦЕССА
(Еврейская народная сказка)

Жили да были когда-то король с королевою. И была у них дочь, одна- единственная. Красивая да пригожая, умница и рукодельница. Но, на беду, была она молчаливая затворница. Пришло время дочь замуж выдавать, и стал король увещевать свою дочь: пора, мол, и о женихе подумать, хватит в одиночку-то время проводить за шитьем да рукоделием. Но дочь ответила отцу так:

- Не хочу я, отец, замуж идти. Но уж если найдется такой, что меня разговорит да говорить заставит – вот за того и пойду!

С тех пор королевская дочь ни слова не проронила, словно онемела.

Как только отец с матерью ее ни уговаривали, ни стыдили, ни упрашивали – она молчала, как в рот воды набрала. Ни слова. Хоть ты что с ней делай!

Видит король, нет с дочерью сладу – и велел по всему государству объявить: «Кто королевскую дочь разговорит, тот ей и женихом будет!»

Разнесся клич по всему государству, и стали со всех сторон съезжаться удальцы да храбрецы счастья своего попытать. Много народу богатого звания понаехало: принцы, графы, князья, – всяк хотел на красивой дочери короля жениться. Но никто из них так и не смог ее разговорить. Что только не испробовали умники: рассказывали принцессе забавные истории, смешные басни и притчи мудрые, даже фокусы показывали. Что же она? – как горох об стенку.

Ни слова не проронила. Так и разъехались гости с опущенными головами.

Однажды подъехал к королевскому дворцу молодой парень, звания простецкого, да и обличьем не красен. «Хочу,- молвит,- принцессу говорить заставить!» Увидала царская стража вахлака да деревенщину, замахала палашами и секирами, и прочь погнала его. Но парень все же добился своего: принял его король, выслушал. Поклялся молодец, что разговорит принцессу, а нет, так хоть голову рубите с плеч!

Ввели его в покои королевские к дочери-молчунье, усадили напротив и оставили вдвоем. Уж и умен был парень и речист, и сердцем добр, и немало земель исходил. Рассказывал он принцессе, рассказывал, много всяких небылиц наплел, много всяких баек поведал – а та хоть бы хны! – молчит да и только.

Рассердился парень, помрачнел лицом, и говорит ей:

- Ну что ж, красавица-принцесса, выслушай еще одну удивительную историю. Может, она тебе на пользу пойдет!

«В небольшом городке невеликого царства жили несколько балмелохес (мастеровых), которые никогда не имели работы и целые дни проводили в поисках какого-нибудь заработка. Собрались они однажды и единодушно решили покинуть этот проклятый городишко и поискать лучшего края, где бы и их ремесло нашло себе должное применение.

Сложили они свой нехитрый инструмент, запаслись на несколько дней едой, и пустились в дорогу. Шли они, шли, пока не пришли к густому темному лесу.

Лес был так широк и дремуч, что с наступлением темноты в нем можно было заблудиться. Решили они заночевать на лесной опушке, а с утра снова пуститься в дорогу. Но прежде чем лечь спать, условились ремесленники, что каждый по очереди будет ночью караулить их сон, чтобы не напали на них ни звери, ни разбойники. Так и сделали. А были среди них: маляр, плотник, резчик, сапожник, дамский портной и, конечно, меламед. И выпало караулить первому – плотнику.

Вот улеглись все, а плотник нарубил веток, развел костер и уселся рядом на пенек. Но как только присел, увидал странной формы дубовую колоду. Приподнял он колоду, повертел и так, и эдак, и, чтобы скоротать время, решил ее обтесать острым топориком. Тесал потихоньку, тесал, пока не пришло время для смены.

Сменил его резчик по дереву. Подбросил резчик щепок в костер и сел на пенек дозор нести. Только глядь, подле него какое-то обтесанное полено лежит. Оглядел его резчик со всех сторон, и, чтобы скоротать время, стал по нему резаком тесать.

«А ведь из этого полена и впрямь может что-то получиться», - подумал опытный резчик, и неожиданно для себя вырезал женскую фигурку. Вышло его время караулить, и на смену ему встал маляр.

Подбросил он стружек и веток в костер, весело заплясало пламя, и видит вдруг маляр: красивая деревянная фигурка стоит. «Надо в нее жизнь вдохнуть!» - подумал маляр. Вынул кисти и краски, и начал деревянную фигурку раскрашивать.

Как только закончил он свою работу, фигурка и в самом деле ожила: заулыбалась, повела бровями, вскинула глаза. Тут время маляра истекло, он разбудил дамского портного, а сам лег спать. Подбросил портной сухих щепок в костер – еще веселее заплясало пламя, и вдруг видит он: стоит неподалеку красивая девушка, ветками закрывается и к костру близко подойти боится. «Зябко ей, как видно, - подумал портной, - надо ей платье сшить». Достал он материал, ножницы, иглу, и стал ей платье кроить. Вышел наряд таким красивым да ладным, что портной и сам залюбовался.

Но тут пришло время сапожнику караул нести. Подкинул он сучьев в тлеющий костер, замурлыкал старую песенку – и вдруг видит: стоит у костра красивая девушка, нарядная и веселая. Но босая. «Куда ж это годится, - подумал сапожник, - такой красавице да босой ходить!» Вынул кожи, шило, молоток – раз-два! – такие сапожки смастерил, что девушка заплясала от радости. Но тут истекло время сапожника, и его сменил меламед. Подбросил он сухих веток в огонь и видит, сидит на пеньке красивая девушка, сидит-улыбается и молчит. Удивился меламед, протер глаза: не наваждение ли дьявольское? Нет, и впрямь сидит. Стал ее меламед расспрашивать, кто она да откуда? А та молчит, и ни слова, ни пол-слова. Стал ее меламед снова расспрашивать, ласково с ней говорить. А та опять молчит, ни звука. Рассердился меламед на молчальницу и говорит: «Ах, так ты молчишь? Но погоди ж, у меня не помолчишь! Я лучший в округе учитель. У меня еще никто не молчал…» Достал он из походного сундучка Ученую Книгу и давай ее человеческому языку обучать. Учил, учил, да так настойчиво, что девушка и в самом деле заговорила.

Тем временем настало утро. Проснулись мастеровые и видят странную картину: стоит меламед и беседует с красивой девушкой. Зашлись у них от зависти сердца и закричали они наперебой: «Что это за девушка? Откуда она тут взялась?» «Я встретил ее в лесу,- ответил меламед, - Она была немой, но я научил ее говорить, и теперь она будет моей невестой!»

Посмотрели друзья на девушку, окинули ее внимательным оком, и, присмотревшись, каждый нашел в ней свою работу.

«Когда б не я, - сказал плотник, - век бы ей быть дубовой колодою. Я первый колоду обтесал. Стало быть, она должна быть моею». «Кабы я не вырезал фигуру,- сказал резчик по дереву, - так бы она поленом и осталась». «Да много ли проку, - отозвался маляр, - в неживой фигуре? Я ее разукрасил, жизнь в нее вдохнул, можно сказать. Потому она и должна быть моею». «Эгей, братцы, стыдно ругаться из-за деревянной разрисованной фигуры, что была как есть нагишом! – воскликнул портной, - Я ж ее в красивые наряды обрядил, потому она и должна быть моею невестой, и все тут!»

«Да кто же, друзья, на босой девушке женится? – вступил в спор сапожник, - Я ее обул, лучшие в свете сапожки смастерил – потому-то она мне должна невестою быть». Но меламед стоял на своем: «Была она немая, слова вымолвить не могла. Я ж ее уму-разуму научил, говорить заставил, потому она и будет моею!»

Но никто в споре не хотел уступать. Всем казалось, что он прав.

Долго спорили между собой мастеровые, пока не порешили пойти в город к даяну (городскому судье), чтобы он разрешил их спор. Пошли они, но по дороге захотелось спорщикам есть. Завернули они в первую подвернувшуюся корчму.

Пока суд да дело, рассказали они корчмарю всю свою историю, и спросили, какого он мнения по поводу их спора. Корчмарь погладил свою черную бороденку и сказал невпопад: «Я думаю, что эта девушка должна стать невестой сапожника, ведь на босой девице и впрямь никто не женится, а он ее в лучшие сапожки обул».

«А теперь скажи мне, прекрасная принцесса, - обратился рассказчик к дочери короля, - мудро ли ответил корчмарь?..»

Но дочь короля уже и сама не могла удержаться от негодования, обидно ей стало от глупого ответа корчмаря. «О, какая неслыханная глупость! – закричала принцесса и затопала ногами, - Она должна быть невестой учителя, учителя, учителя!..»

Как услыхали король с королевою и вся королевская свита, что принцесса наконец-то заговорила, прибежали, подхватили парня под руки и усадили рядом с королевской дочерью. «Вот он и будет твоим женихом!» – объявил король и повелел их помолвить.

- А я и сама за него замуж пойду! – сказала принцесса.

Тут стали готовиться к свадьбе. Прибежали музыканты, заиграла музыка, и весь дворец наполнился весельем.

Им хорошо, им хорошо!

– А нам еще лучше!

Перевел с идиш Лев Фрухтман    


 

Предисловие. К Юбилею Шолом-Алейхема (1859 – 1916).

В течение всего последнего года, 2009-2010, - 150-летнего юбилея классика Еврейской литературы, я публиковал в израильской прессе, в частности в газете «Секрет» (с любезного предложения ред. Владимира Плетинского) малоизвестные и забытые материалы о Шолом-Алейхема: фельетоны, небольшие рассказы, афоризмы и воспоминания о писателе. Эти публикации ставят своей целью не только напомнить о неисчерпаемом богатстве еврейского классика, но и пробудить интерес к его творчеству у современного читателя. На русском языке публикуются впервые.

Льв Фрухтман      

Мордхе СПЕКТОР
ВОСПОМИНАНИЯ О ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМЕ[1]
(Отрывок)

Смерть Шолом-Алейхема вызвала у меня воспоминания всей моей жизни.

Тридцать три года были мы знакомы и дружны, а жил-то он всего 57 лет…

Но мало сказать, мы «были знакомы и дружны». Сама жизнь свела нас и слила воедино: с первых его шагов в литературе до самой смерти. Я это говорю к тому, что в моих воспоминаниях о Шолом-Алейхеме, против моей воли, должна фигурировать моя собственная персона. Это может быть для читателя мало интересным, но описывая жизнь Шолом-Алейхема, при всем моем желании, я не могу обойти себя.

Шолом-Алейхем единственный еврейский писатель, о котором каждый еврейский писатель и даже каждый еврейский читатель мог бы написать воспоминания. .Потому что Шолом-Алейхем любил переписываться не только с большими и маленькими еврейскими писателями, но и с еврейскими читателями.

/В ту пору/ у еврейских читателей уже вошло в привычку писать письма к известным литераторам и задавать им тысячи вопросов. Во-первых, читатель спрашивает, есть ли у него, имярека, талант, при этом обычно прилагается рукопись в стихах или прозе; потому что, как говорил сам Шолом-Алейхем, что это за еврейский читатель, который не может писать на идиш и не надеется на свой талант? Во-вторых, читатель задает еврейскому писателю такие вопросы, которые надо адресовать адвокату, доктору, раввину или просто мудрецу-хахаму, потому что, какой это еврей, если у него нет болячек или нет процесса /судебного/? Какой еврей не наделен горестями и не нуждается в совете? И когда еврейский читатель имеет нахес (счастье) получить ответ, то есть письмецо, написанное собственноручно писателем, то он уже не оставляет его в покое своими письмами, рукописями и рассуждениями по поводу различных новостей. Конечно, по обыкновению, писатель отвечает на подобного рода письма одному из сотни, по той простой причине, что это отнимает у писателя много времени и помочь автору этих писем он не может, да к тому же, в большинстве своем, эти письма абсолютно пусты и бессодержательны. Однако Шолом-Алейхем любил на каждое письмо дать ответ, каким бы пустым и глупым оно ни было. И не просто ответить для отвода глаз в двух-трех строках, как делается обычно, но, напротив, каждому, кем бы ни был его корреспондент, он отвечал обстоятельным письмом.

Можно сказать, что он переписывался со «всем еврейским миром», и эта переписка вошла у него в систему, в обычай. Я не знаю другого человека, который бы написал в своей жизни столько писем, сколько Шолом-Алейхем. И самое примечательное, что все письма Шолом-Алейхема, какое б содержание они не несли, значительное или пустое, шла ли речь о веселом или грустном, в равной мере были интересны, полны юмора и ума. Все письма имеют в той или иной степени литературное значение – хоть бери и публикуй их, так удачно и к месту в них каждое слово.

 

И я уверен, если бы можно было собрать и опубликовать все его письма, то прибыло бы еще 20 новых томов, которые вызвали бы не меньший интерес, чем его произведения. Однако Шолом-Алейхема люди знают не только по его произведениям и частным письмам. Почти все, / можно сказать/, знали его лично, потому что какой еврей, проезжая мимо Белой Церкви, Киева или Одессы или другого города, где жил писатель, не заходил к Шолом-Алейхему засвидетельствовать свое почтение. И был ли такой город, где жили евреи, который бы не посетил Шолом-Алейхем с чтением своих рассказов /на идиш, разумеется! – Л.Ф./, и какой еврей не приходил его послушать?

И потому, как я уже сказал, каждый еврей, умеющий держать перо в руке, мог писать воспоминания о Шолом-Алейхеме.

Что же касается моих воспоминаний, то думаю, что я единственный человек, с которым Шолом-Алейхем переписывался с первых шагов в литературе до самой смерти, то есть целых 33 года, с 1883 по 1916. (Год смерти Шолом-Алейхема. – Л.Ф.)

 

* * *

 

Наше первое выступление в еврейской литературе состоялось в еженедельнике «Юдишес Фолксблат», который Александр Цедербаум начал издавать в конце 1881 года в Петербурге.

Я начал с публикации романа в начале 1883 г., а Шолом-Алейхем дебютировал рассказом «Два камня» - спустя полгода в начале июля. Под рассказом он подписался как Шолом Раб – вич.

Понятно, что я еще тогда не знал о писателе Шолом-Алейхеме и он не знал ничего обо мне, хотя мы и жили в одной губернии (Киевской): он в Белой Церкви, а я в Умани. Когда я в этот же год был вызван в редакцию «Юдишес Фолксблат», то сразу же в Петербурге получил первое письмо от Шолом-Алейхема, написанное на нескольких листках и полное шутливого негодования:

«Постойте, где это слыхано на всем белом свете…»

В чем же дело? – Я ехал из Умани в Петербург, через Белую Церковь, где он, «знаменитый автор «Двух камней» живет, и не остановился у него «постоем»!..

Поэтому он в своем письме, полном шуток и юмора, описывал, какой бы он ужин для такого гостя, как я, закатил, перечисляя все семьдесят еврейских причуд; затем какую постель мне бы постелили: две перины, штук пять подушек, кроме того две маленьких «думки», набитых лишь нежнейшим белым пухом, ради чего белоцер-ковские жены несколько зим выхаживали гусей, а перья выщипывали дюжина старух, долгими зимними ночами.

Далее он писал, что такого гостя он задержал бы до субботы, и весь город послал бы ему на дом кугель, варенья и вина, и кантор лучшей синагоги явился бы к субботнему столу со своей прислугой, и к субботней ночи сразу же после «хавдалы», зятек его соседа, шелковый молодой человек, играющий на скрипке, зашел бы ради такого гостя со своей скрипочкой и играл бы до подачи красного борща, сваренного в честь субботнего вечера, как принято; и все мальчишки города, и все молодые женщины со своими мужьями набежали бы послушать скрипку и заглядывали бы в щелки освещенных окон…

«Теперь я вас спрашиваю, - пишет шутливо Шолом-Алейхем в своем первом письме ко мне, - почему вы не остановились «постоем» у меня в Белой Церкви? Вы, наверно, найдете оправдание для себя, что не знали, живет ли в Белой Церкви «известный автор» Шолом-Алейхем, но эта отговорка для других, а не для писателя, который печатается в газете. Потому что писатель, удостоившийся быть напечатанным в газете, должен знать все, чего не знает простой смертный».

И Шолом-Алейхем кончает письмо с надеждой, что с этих пор я, Спектор, буду знать и помнить, что есть, дескать, на свете писатель Шолом-Алейхем и, если едут через Белую Церковь, то следует у него остановиться на ночлег.

Первое письмо Шолом-Алейхема я привожу по памяти, потому что все его письма /ко мне/ хранятся у меня (среди сотен других) в Варшаве со всеми другими рукописями[2] и, к моему глубокому огорчению, я не могу его привести целиком так, как оно было написано в оригинале языком Шолом-Алейхема.

Это письмо произвело на меня глубокое впечатление. Я сразу же увидел перед собой большой новый талант, юмориста первой величины. В особенности я был поражен его изумительным еврейским языком.

Таким языком до него писал только Менделе. (М.Мойхер-Сфорим, которого Ш.-А. называл «дедушкой» - Л.Ф.).

 

-----------------------------------

 

[1] Мордехай Спектор (1858 – 1925) - еврейский писатель, издатель, газетчик, большой друг Ш.-А., известен был в литературе романом «Еврейский мужик». ((Прим. переводчика.)

[2]Речь идет о времени, когда М.Спектор писал свои восп., сразу после смерти Ш.-А., то есть 1916-1917 гг., живя в Одессе. Несколько писем Ш.-А. к М. Спектору в пер. на русс. язык, опубликованы в издании: Собр. Соч. М., 1971-74 гг., том 6-й.

[3] Перевод осуществлен по изданию: Сборник «Памяти Шолом-Алейхема», Петроград, 1917 г. Прим. переводчика.

Перевод[3] с идиш и комментарии Льва Фрухтмана    


 

ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ
   Некому смеяться![1]

Лежу я больной в далекой прекрасной стране Италии под широкими синими небесами, под светлым теплым солнцем и читаю письмецо, только что доставленное почтой. Узнаю, что выходит газета «Киевер ворт» («Киевское слово»)! Вот те раз: газета! Ежедневная еврейская газета в Киеве…

В Егупце газета!?. На идиш!!. На жаргоне!!!

Да разве же это не сон?..

Нет, это вовсе не сон: писано же печатным шрифтом: «Редакция «Киевского слова», и подпись «Редактор такой-то». И этот р е д а к т о р   просит меня написать фельетон. И обещает, что будут платить, платить деньги… Деньги? – Это уже нечто похожее на правду, раз деньги обещают.

Некому смеяться: в Егупце еврейская газета!

И я смеюсь сам с собой. Представьте: лежит себе еврей в Италии, один – на лоне природы, и смеется.

Для кого же эта газета? Еврейская газета в Егупце? А давайте-ка возьмем листок бумаги и подведем краткий итог. Я знаю, слава Б-гу, Егупец вдоль и поперек. Там схоронены мои лучшие, счастливейшие, а также и несчастные годы моей жизни.

Пятикнижие начинается с буквы «Бет» - «Берешит бара Элохим…» («И создал Бог»). Егупец, не будь рядом помянут, тоже начинается с буквы «Бет»: с   Б р о д с к и х…

После них идет целый ряд сахарозаводчиков и рафинадных аристократов по алфавиту…

Но, насколько мне известно, эти господа могут обойтись и без еврейской газеты. Наоборот, я даже боюсь, что для них наличие еврейской газеты на идиш – это что-то постыдное, унизительное, задевающее их честь, и даже более того – провоцирующее скандал: ж а р г о н? – Тьфу!

По правде говоря, сами они, эти аристократы, между собой, когда никто не слышит, шпарят на «жаргоне» аж дым идет. Если им рассказывают анекдот на идиш, его проглатывают, как конфетку; от еврейской шлягерной песенки пальчики облизывают. И тайком, когда никто не видит, читают книжку на идиш и держатся за бока от смеха. Но попробуй, затей с ними разговор о идиш как о языке, как о литературе – отмахиваются руками и ногами. Они, видите ли, принципиально против идиш..

Я вдруг припомнил старую историю, что произошла как раз в Егупце. Прихватили как-то одного из «них» за полы сюртука, с целью выманить у него немного «сладостей» на одну из еврейских литературных затей. Тот же, кто прихватил толстосума, был гоем и к тому же профессором. А перед гоями, как вам известно, подобные господа пасуют.

Ну, ладно, попался – пропащее дело. Он был вынужден согласиться, что даст денег. Пришло время раскошелиться – и тут богач вдруг нашел зацепку и спрашивает профес-сора: «А не скажете ли, уважаемый, на каком языке будет звучать эта затея?»

«Ну, как же, - отвечает тот, - на вашем, сударь, языке, на жаргоне!». Услыхав о жаргоне, богач подскочил на месте: «Жаргон? Что бы я дал денег на жаргон? Жаргон вовсе не наш язык, наш язык «гебреиш», то бишь древнееврейский?»

Когда профессор поведал мне эту историю, я попросил его, чтобы он, при встрече с тем «гебраистом», рассказал ему от моего имени, то есть от имени Шолом-Алейхема, следующую историю.

 

Были когда-то два брата. Один был богатым, другой – бедняком. И, как это ведется в мире, бедняк, наверно, частенько приходил к богатому брату с просьбой о помощи. И, как это водится в мире, богатый брат, вероятно, прятался от бедного брата в покоях многих своих комнат и высылал ему через швейцара, из милости, подаяние. Но один раз случилось, по счастью, что бедный брат «поймал» своего богатого братца на людях во время какого-то торжества. Попался – пропащее дело!..« - Шолом алейхем, брат мой! – Алейхем шолом, дорогой! Что скажешь?.. – А что мне сказать? Вот, просватал дочь, пообещал 400 с гаком рублей приданого. Но, ты ведь знаешь, у меня в кармане и трешник не завалялся. – Ну что ж, весьма приятно, поздравляю!.. Кто же твой мехутн, сват, стало быть? – Да ты его не можешь знать. Он простой еврей, к сожалению. Зовут его Янкель…»

Тут богатый брат спохватился: «Что, простой еврей? Да еще зовут его Янкель?!.. Нет-нет, не нравится мне это сватовство!..»

Словом, с этой категорией евреев в Егупце все ясно. Газета им не нужна.

Остается, стало быть, кучка евреев у вас, что «трудятся» и «крутятся» возле биржы. Спрашивается, у кого из них есть время читать газету на идиш, кому из них придет в голову взять ее в руки, когда все мысли их там, в курсах акций, в загадочных биржевых терминах: «гос», «бес», «стеллаж», «вывоз», «амбьен», «перечисление»? Может быть, по ночам в игорном клубе, между карточными играми в «бэзик» и «экарте»?[1]

Или даже у Симы-Дины[2] за биллиардом, бог весть?.. Но нет, говорите мне, все что хотите, вы меня не убедите. Я твердо знаю, что «Мотьке», этот известный «Мотьке», что ездит из Егупца в Петербург не иначе, как в экспресс-вагоне, в еврейской газете на идиш не нуждается.

Вы меня, по всей вероятности, отправите на «Подол»? На «Демиевку»? На «Слободку»?[3] Там, дескать, живут простые евреи, любящие «а идиш ворт», еврейское слово. Возможно, очень возможно. Тогда зададимся вопросом: как же они жили до сих пор? Как они обходились до сих пор без оной газеты? Вы мне в ответ скажете: а Варшава? Не в Варшаве ли выходят пять ежедневных газет на идиш, не считая еженедельника?

Тогда я вас спрошу насчет Одессы. Этот город можно сказать – еврейский город, имеет ли она, Одесса, или он, этот еврейский город, говорящий на идиш, хоть одну еврейскую газету? На что вы мне ответите: возьмем, к примеру, Толмачев… Короче говоря, я вам всякий раз буду задавать вопрос: а возьмем, к примеру, - а вы мне будете отвечать: а посмотрим с другой стороны… История без конца... Смотрите только, братья мои, не свалилась ли на вас там, упаси боже, м о д а на еврейские газеты? Своего рода, с п о р т, не приведи бог!.. У «них» спорт – это лошади, велосипеды, автомобили, аэропланы, а у «нас» спорт - это газеты. «Они» - спорят на пари, чья газета раньше прогорит?..

 

Кстати, уж коль зашла речь о спортсменах и о пари, я вспомнил одну историю, в которой есть не только спорт и азартный спор, но и загадка. Тот, кто отгадает эту загадку и пришлет свой ответ в газету «Киевское слово», может быть уверен, что его имя будет напечатано в газете. Итак, слушайте с умом:

Были однажды два спортсмена, по обыкновению, англичане. Одного звали Джон, другого Джек. Вечно они спорили между собой, и спор заключался в том, чья лошадка раньше придет к финишу. Один раз им надоело соревноваться в быстроте езды, и один спортсмен сказал другому: «Джон, знаешь что, давай заключим пари, чья лошадь придет к финишу последней» Эта идея понравилась Джону: «Идет, Джек!» Они поставили деньги на кон, заключили пари, что выиграет тот, чья лошадь придет к финишу позже, сели на лошадок и поехали. Джон двигается не спеша. Джек тащится еще тише. Лошадь Джона едва переставляет ноги. Джек почти не двигается. И это длилось так долго, что оба друга вынуждены были остановиться, слезть с лошадей и сесть посреди поля. Сидят час, сидят два, три часа сидят. И оба расплакались от досады. Едет мимо некий еврей и видит, сидят два господина, два наездника и плачут. Он остановился и спрашивает их : «Чего вы плачете?» Они поведали ему свою нелепую историю, и еврей сказал: «Я дам вам добрый совет, и вы будете мне благодарны». Он наклоняется к каждому из них в отдельности и шепчет на ухо какое-то тайное слово. Мои англичане, вскакивают с места, садятся на лошадок и – пошел!..

------- -------- ----------

Спрашивается: к а к о е   т а к о е   с л о в о   с к а з а л   и м    путник-еврей?

 

Нерви (Италия ) декабрь 1909 г.

 

---------------------------------

 

[1] Французские карточные игры конца 19 – нач. 20 в., бывшие в моде в Германии и России.

[2] Вероятно, известная владелица игорного заведения, упоминаемая в романе Ш.-А. «Менахем-Мендл».

[3] Названия киевских предместий. Прим. переводчика.

Перевод с идиш и комментарии Льва Фрухтмана     
Источник: Шолом-Алейхем. Фельетонен. Тел-Авив. 1976,    
«Ицик-Лейбуш Перец фарлаг»    
(на я зыке идиш). Составитель Авром ЛИС.    
/бывший директор «Бейт-Шолом-Алейхем»/    

 


 


Меер ХАРАЦ (1912 – 1993)
СЕНТЕНЦИИ


Монотеизм должен был означать не только веру в одного Б-га, но также и одну Веру в одного Б-га. А сколько верований у нас теперь, сколько монотеизмов?

 

* * *

 

Диалектики считают, что пока заикающийся назовет вещь своим именем, сама вещь уже изменилась.

 

* * *

 

Он вынужден надеть маску, чтоб не видели, что у него нет своего лица.

 

* * *

 

В каждом камне, говорит Микельанджело, спит скульптура. Надо только из камня удалить все лишнее. Однако, иди знай в каком камне какая скульптура спит.

 

* * *

 

Торат-Моше, то есть Тора Моисеева, дана таки свыше, дарована небесами. Но хумаш-лидер, то есть библейские стихи, написаны Ициком Мангером.[1]

 

* * *

 

Эйн хадаш тахат ха-шемеш[2], то есть ничто не ново под солнцем, кроме гениальных музыкальных композиций.

 

* * *

 

Что ощущает китаец, когда вдруг подумает, что он один из миллиарда?

 

* * *

 

Сколько католиков сегодня на белом свете? - Девятьсот миллионов, миллиард? Сколько мусульман сегодня в мире? - Девятьсот миллионов, миллиард? - Так о какой же цене человеческой жизни у них может идти речь?

 

* * *

 

В Польше антисемитизм пережил польское еврейство.

 

* * *

 

Самое лучшее для неологизма – стать в будущем архаизмом.

 

* * *

 

Правда и в самом деле всплывает, как масло на воду, но часто слишком поздно, когда она уже не нужна.

 

* * *

 

Есть писатели, у которых имеется патент, как писать без таланта.

 

* * *

 

Солисты терпеть не могут дирижеров.

 

* * *

 

Гейне, Маркс и Эйнштейн – немцы, Рубинштейн, Антокольский и Пастернак – русские, Бергсон – француз, Тувим – поляк, Спиноза – голландец, Колумб – испанец, и многие-многие из других народов: все они создают картину еврейского народа.

 

* * *

 

После Сталина порядочный человек уже не хочет быть великим, или … гениальным.

 

* * *

 

Пером можно допустить ошибки, но не ляпсусы.

 

---------------------------------

[1] «Хумаш-лидер» написаны Ициком Мангером (1901-1969) на языке идиш в 1935 г. И принесли ему большой успех в еврейской мировой лит-ре.

[2] Изречение из библейской книги «Кохелет» («Экклезиаст») Прим. переводчика

июнь, 2010 г.   

Copyright © 2010 Перевод с идиш и примечания Льва Фрухтмана   



Страница 1 из 1
  ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц     copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Редакция не несет ответственности за отзывы, оставленные посетителями под материалами, публикуемыми на сайте. Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.