автор лого - Климентий Левков Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
Архив
 
Дом ученых и специалистов Реховота
Путешествие к горизонтам знаний

Реховот

 

Как Харьков дважды
становился столицей мировой физики


Подготовил Рувим

29.05.2009 г.

 

Ровно 80 и 75 лет назад в Харькове дважды происходили события, значение которых вышло далеко за рамки их официальных названий. 19 — 25 мая 1929 года в открытом всего лишь полгода назад Украинском физико-техническом институте состоялась 1-я советская теоретическая конференция (имелась в виду теоретическая физика, но тогда это словосочетание было ещё в стадии становления). А ровно через пять лет, 18 — 22 мая 1934 года, там же, в УФТИ, прошла 2-я всесоюзная конференция по теоретической физике.

На самом деле обе конференции были не союзными, а международными, особенно это относится ко второй встрече. Так, если в 1929 году в Харьков приехали только двое крупных зарубежных ученых — немцы В. Гейтлер и П. Йордан (сегодня их относят к числу классиков — основателей квантовой механики), то в 1934-м в УФТИ, помимо учёных Германии, приехали их именитые коллеги из Англии, Франции, Дании, Бельгии и Швеции. Самым почётным гостем был Нильс Бор — великий датский физик, создатель квантовомеханической модели атома, один из крупнейших учёных ХХ века. Это был первый визит Нильса Бора в Советский Союз, в Харькове он провёл три недели.

Первая конференция была созвана по инициативе 24-летнего (!) профессора Дмитрия Дмитриевича Иваненко, заведующего теоретическим отделом УФТИ и по совместительству заведующего кафедрой теоретической физики Механико-машиностроительного института (современный ХПИ). Вторая конференция была созвана сменившим его в 1932 году на этих должностях Львом Давидовичем Ландау, другом Иваненко по студенческим годам в Ленинградском университете.

Звёзды и «звёзды» науки

Для того, чтобы «звёзды» мировой физической науки съехались в Харьков, нужны были веские причины. И они были. Создание в 1928 году УФТИ, в который «десантировали» исключительно одаренных и в своей массе очень молодых ленинградских учёных школы академика А. Ф. Йоффе, сразу выдвинуло Харьков в число лидеров физической науки. Конечно, со стороны вчерашнего студента Иваненко было большой смелостью (если не сказать, нахальством) пригласить в 1929 году в Харьков, в новорожденный институт, самого Альберта Эйнштейна. В архиве Иваненко сохранился вежливый отказ отца теории относительности с ссылкой на занятость. Но стремление держать «высоту планки» на пределе возможного не может не вызывать уважения.

К 1934 году признание успехов УФТИ было уже весьма широким. К тому времени здесь было расщеплено ядро атома лития (А. К. Вальтер, Г. Д. Латышев, А. И. Лейпунский, К. Д. Синельников), получен жидкий гелий (Л. В. Шубников), а переехавший из Ленинграда в Харьков Л. Д. Ландау создал свою мощную школу теоретической физики, впоследствии названную «школой Ландау». Это притом, что Ландау в 1934 году было всего 28 лет. Международное признание уровня харьковских физиков нашло отражение и в составе приехавших участников конференции.

Известно пристрастие Ландау к классификации окружающих его явлений и людей по разным параметрам. Так, женщин он, естественно, классифицировал по их красоте, а учёных — по их вкладу в науку. В своей системе Ландау руководствовался принятой в астрономии логарифмической шкалой яркости звёзд: каждый следующий класс в 10 раз слабее предыдущего. Шкала у Ландау была пятибалльной, правда, с промежуточными баллами.

Нильс Бор — единственный учёный, которого Ландау считал своим учителем — был по этой шкале физиком первого класса. Таких первоклассных физиков в мире было, по мнению Ландау, не более десятка. Только для двух учёных — Эйнштейна и давно ушедшего в историю Ньютона — Ландау сделал исключение. Он им присвоил половинный (0,5) класс: с ними по вкладу в мировую науку сравниться не мог никто. Однако заметим, что это был всё же половинный, а не нулевой класс. Нулевой класс так и остался невостребованным. Убеждённый атеист Ландау приберёг, наверное, его для самого Господа Бога.

Себе Ландау присвоил второй класс, то есть по собственной оценке он сделал в 10 раз меньше Бора и в 30 раз меньше Эйнштейна. Он имел такую самооценку: «Я — не гений, но очень талантливый».

В промежуточном классе 2,5 из советских физиков было всего два человека — В. А. Фок и Я. Б. Зельдович. Своему ближайшему помощнику Е. М. Лифшицу Ландау дал 4,5 класс. А последний, 5-й, класс Ландау присвоил своему бывшему другу юности Д. Д. Иваненко (в тысячу раз слабее Ландау и в 30 тысяч раз слабее Эйнштейна). На обеих конференциях они были ещё друзьями, но им предстояло разругаться на бытовой почве в 1939 году. Они станут врагами до последних дней своей жизни. Бесспорно, что пристрастное отношение Ландау к Иваненко сказалось на столь «низкой» его оценке. Кавычки употреблены потому, что остальным физикам, которые составляли абсолютное большинство научных сотрудников, места в шкале Ландау просто не нашлось. Среди этих весьма уважаемых и авторитетных ученых были, между прочим, и А. Ф. Йоффе, и А. Д. Сахаров... Поэтому не стоит слишком серьёзно относиться к шкале талантов по Ландау…

Ленинградский «джаз-банд»

Уроженец Баку Л. Д. Ландау, полтавчанин Д. Д. Иваненко и одессит Г. А. Гамов были неразлучными друзьями — как они себя называли, «тремя мушкетерами» или «джаз-бандом» Ленинградского университета, который закончили в 1927 году. В течение короткого периода восторженной дружбы они в 1928 году выпустили единственную совместную публикацию «Мировые постоянные и предельный переход» в «Журнале российского физико-химического общества» (современный «Журнал экспериментальной и теоретической физики»). Впоследствии, как мы уже знаем, Ландау и Иваненко окажутся смертельными врагами, а Гамов в 1933 году станет одним из первых «учёных-невозвращенцев», дружба с которыми чревата нежелательными последствиями... Поэтому Ландау даже не стал включать эту первую публикацию в официальный список своих работ. Но прозвище «Дау», которым некогда Иваненко одарил своего друга, приклеилось к нему прочно, и Лев Давидович никогда от него не отрекался.

«Четвертым мушкетером», или д'Артаньяном, в этой студенческой компании был уроженец Виннитчины Матвей Петрович Бронштейн, единственный из «джаз-банда», который не работал ни дня в УФТИ. Но Бронштейн поддерживал тесные научные и человеческие связи с «тройкой» до конца своей короткой жизни.

Теория альфа-распада Гамова (1927), теория диамагнетизма Ландау (1930) и протон-нейтронная модель атомного ядра Иваненко (1932) сразу превратили СССР в признанную державу, в которой делается современная ядерная и квантовая физика. Пионерские же работы Бронштейна по квантовой гравитации были оценены по достоинству, увы, только спустя полвека. Он слишком опередил своё время.

Роль «мушкетеров» в становлении советской физики невозможно переоценить. По инициативе Иваненко в Харькове начал издаваться единственный в СССР международный физический журнал на немецком языке «Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion», впоследствии он стал выходить и на английском. Хотя расщепление ядра лития было выдающимся достижением экспериментаторов, саму идею эксперимента выдвинул теоретик Гамов. Но самым знаменитым из великолепной компании стал Ландау — единственный, получивший Нобелевскую премию за «революционные теории в области физики конденсированного состояния, особенно жидкого гелия».

«Производственное совещание» мировых физиков

Вторую всесоюзную конференцию открыл вступительным словом нарком просвещения УССР В. П. Затонский (кстати, выпускник физико-математического факультета Киевского университета). От имени правительства Советской Украины он приветствовал участников конференции и выступил с речью о месте и роли науки в СССР и за рубежом. Затем слово было предоставлено Нильсу Бору для большого обзорного доклада «Проблема причинности в атомной физике». Нужно сказать, что это воистину неисчерпаемая тема. Уже прошла целая историческая эпоха, но вопросы, впервые поднятые Бором в начале 1930-х годов о природе причинности в квантовой механике, по-прежнему сохраняют актуальность и остаются предметом интенсивного обсуждения.

Это время историки физики потом назовут «эпохой бури и натиска». Никогда физика не развивалась такими темпами, как до Второй мировой войны. Не следует путать этот малозаметный для непрофессионалов бурный взлет фундаментальной науки с последовавшей затем научно-технической революцией (рождение атомной техники, электроники, космонавтики), плоды которой очевидны для всех. Технический прогресс всегда следует после прогресса в базовых естественных науках.

В XIV томе журнала «Успехи физических наук» за 1934 год Бронштейн так описал работу конференции: «Она посвящена, главным образом, обсуждению теоретических работ в процессе их заготовления; очень многие авторы выступали с чтением незаконченных и не продуманных до конца работ, и не всегда дискуссия была достаточна для того, чтобы привести в ясность все неясные вопросы. Возможно потому, что многие вещи, обсуждавшиеся на конференции, никогда и не будут опубликованы: конференция имела скорее характер производственного совещания, а не съезда, цель которого состоит в показе достижений». Обращает на себя внимание лексика статьи, опубликованной в академическом журнале. Для современного слуха это довольно нетипичный язык, больше напоминающий советскую газету.

Действительно, язык — зеркало времени, а время то было временем первых пятилеток с их «ударными стройками». Поэтому коллектив лаборатории электростатических ускорителей УФТИ назывался «бригадой ударных напряжений». Трудовые достижения «ударников» докладывались сначала в партийной печати, в «Правде», а уже потом в научных журналах (имеется в виду расщепление ядра лития, воспетое Павлом Тычиной в поэме «Партія веде!»).

Не случайно острый на язык Гамов подшутил над своим другом Ландау: устроившись в США, он «сослался» в своей книге по квантовой теории ядра на мифическую статью Ландау в мифическом украинском научном журнале «Червоний гудок». В этом изощрённо-нелепом названии Гамов иронично отразил, как теперь говорят, «три в одном»: пафос пролетарской революции, пафос индустриализации и первую волну украинизации.

Смена курса

Сегодня трудно поверить, но в начале 1930-х секретности в науке практически не было. В том числе и в ядерной физике. Эта свобода международных научных обменов и дискуссий сочеталась с относительно либеральными порядками в советских научных учреждениях. Вскоре всё изменилось. В годы «Большого террора» были арестованы, но уцелели, Ландау, Иваненко, Лейпунский, погибли Шубников и Бронштейн (последнего погубило то, что он — однофамилец Льва Троцкого). Переориентация УФТИ на оборонные исследования постепенно сводила к минимуму возможности международных контактов. К сожалению, трудно не согласиться с мнением, что блистательный взлёт УФТИ в первой половине 1930-х годов так и остался самой яркой страницей в 80-летней истории института, как бы ни были велики его достижения в последующие десятилетия.

Александр Смирнов   


Страница 1 из 1
ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц   
copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.