автор лого - Климентий Левков Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
Архив Форум
 
Дом ученых и специалистов Реховота

ИСТОРЖЕНИЕ ВЕРЫ

апрель, 2011 г.

 

проф. А. Бурштейн (ин-т им. Х. Вейцмана, Реховот)

 

Прежде, чем обратиться к проблеме краха коммунистической веры надо задаться вопросом, откуда она произросла. Моё и другие поколения, выросшие при советской власти, были полностью обращены в это вероисповедание, за исключением разве что мелкой шпаны и уголовников. Не располагала эта вера ни храмами, ни духовными наставниками, но весьма преуспела благодаря партийной печати, литературе и кинематографии, и полному отсутствию информационной свободы. Избежать этого не было дано никому, особенно социально активным элементам, втянутым в водоворот событий.


Посвящение

Моим первым идеологическим наставником и примером стал гайдаровский Тимур со своей командой. Начав читать лет с пяти, я уже в детский сад попал идейно подкованным и мечтающим о своей собственной команде. Это заведение я посещал в эвакуации вместе со своим братом, бывшим на год старше и намного крепче, благодаря чему он сразу же стал заводилой в нашей группе. Отбыв в школу, он оставил меня своим наместником, чей авторитет держался не на силе, а на всем известном умении читать, как взрослый. Так я впервые обрел свою "команду" и познал искушение властью.

Искушение продолжилось в летнем пионерском лагере под Одессой в голодном 1948 году. Мои сверстники изнывали от голодухи, умноженной воровством персонала, а я делал карьеру: сначала звеньевым, потом председателем Совета отряда, а чтобы дослужиться до председателя Совета дружины, я уговорил родителей оставить меня на второй срок. И таки дождался своего часа: стоя под знаменем в центре "линейки", я принимал рапорты всех отрядов о готовности пионеров к великим свершениям. Насытившись властью, я умолил родителей забрать меня и откормить, но вкус лидерства в строительстве коммунизма запомнил.

 

Тем не менее в комсомол я вступил позже всех в своем 9-ом классе. Поумнев к тому времени и образовавшись немного, я хотел сделать выбор осознанно, хотя желал его всей душой с пионерских времен. Кокетничал сам с собой, искал доказательств того, что путь к коммунизму единственно правильный. Не упомню как, но желанные "доказательства" нашлись и я "вступил" в последней четверти учебного года, и сразу стал заместителем комсорга по политработе. Шла война в Корее и класс решил собирать металлолом на развалинах разрушенных войной домов - в помощь нашим северокорейским союзникам, нуждавшимся в оружии. Делали это мы весело и залихватски: погрузив выкорчеванные железные балки на какой-нибудь нанятый грузовик и взгромоздившись всей "командой" наверх, мы с песнями и гиканьем неслись на школьный двор, где разгружали добытое трудом праведным.

 

Но были в нашем классе и некоторые отщепенцы из приблатненной публики, которые не разделяли нашего энтузиазма и устранились от общего дела. Класс вознамерился объявить им бойкот, им глашатаем этого дела естественно выдвинули меня. Гордясь собой, я на перемене в полной тишине огласил наш вердикт, который фактически подверг остракизму нескольких урок. Но они его то ли не приняли, то ли презрели: ничего не случилось. Впрочем, как потом выяснилось, несколько дней меня из школы домой незаметно сопровождали двое самых дюжих парней из нашего класса, чтобы исключить возможность расправы (ведь могли бы и "пописать" - лезвием бритвы).

 

В общем я был уже такой "красный", аж пылал. Об эту пору к нам уже доносились голоса Америки и Свободы, которые я принимал на привезенный отцом из Германии трофейный приемник, проколотый штыком. Помню, как я недоумевал, слыша про лагеря и полит-заключенных в Советском Союзе. Какая нелепица эта буржуазная пропаганда: где они, эти заключенные? Пленные немцы - они да-ходят колоннами по улицам, восстанавливают в Одессе то, что сами разрушили, но чтобы наши - где они? Что ж мне не верить собственным глазам? А в это время в комнате, отделенной от нашей коммуналки, жила пожилая гречанка, ходившая в наш туалет за неимением собственного. Пуская ее в нашу квартиру я не знал и не ведал - ни слухом ни духом, что она много лет провела в лагерях исключительно из-за своего происхождения.

Стирала и выдавала зэкам их робу на пару с женой Калинина, тоже коротавшей срок вплоть до его смерти. Увы, это всё хранилось в строжайшей тайне до поры до времени.

 

Красный по неведению, я всё же не лишен был свободомыслия. Решительно не согласился со Сталиным, когда он ударился в языкознание. Он утверждал, что мы мыслим словами, а я считал, что образами.

- Я не говорю себе "мне надо в школу", -убеждал я отца, а просто воображаю себе путь от дома до школы, и всё.

- Ну как же так - возражал отец - он великий ученый, ему должно верить.

Но я никому ничего не был должен, хотя Сталина искренне любил и очень недоумевал, почему он так редко и скупо обращается к народу по радио.

 

Не ассоциировал я с ним и антисемитской кампании, на которую обратил мое внимание отец летом 1950. Пострадала моя мать, чью диссертацию не утвердил ВАК из-за недостаточного цитирования русских источников. Потом ее несколько раз пытались на этом основании уволить из мединститута, но ее отстаивало партбюро, коего она была членом! Я винил директора, но не власть и не Сталина же! Когда он умер, она плакала.

 

Меня же эта кампания подвигла стать отличником и, получив медаль, попасть в университет без экзаменов, на которых меня наверняка срезали бы. Но я всё еще раздувался от гордости, когда мне доверяли нести красное знамя впереди университетской колонны во время майской или октябрьской демонстрации. Более того, я организовал и возглавил в Одесском университете лекторскую группу, читавшую разные лекции в колхозных домах культуры. Ещё одна моя "команда", руководимая из ОГУ, но считавшаяся приданной горкому комсомола как наиболее успешная.

 

Моя собственная лекция была "О мечте и творческом" дерзании". Тема была выбрана мною для доклада на семинаре по марксизму.

Я работал над ней с энтузиазмом, ставя в пример Николая Островского - моего тогдашнего кумира. После доклада старшекурсник спросил меня:

- А вот Вы, конкретно, кем Вы мечтаете стать?

Ответил как на духу: учёным.

- Неправильно - последовал комментарий - мечтать надо о том, чтобы работать там, куда партия пошлёт.

Спустя пару дней меня встретил в кулуарах университета доцент Штернштейн, руководитель того самого студенческого семинара, и, наклонясь, прошептал:

- Мечтайте, Бурштейн, мечтайте, только не говорите об этом!

Антисемитская вакханалия была в полном разгаре.


Шестидесятые

Смерть Сталина и последовавшая за ней разоблачительная речь Хрущева на XX-ом съезде КПСС знаменовали смену эпох. Вместе с оттепелью началось прозрение. Открывшееся прошлое нашей греческой соседки было каплей в море информации, затопившей страницы газет и журналов, не говоря уже о самиздате.

 

Здесь уместно сказать несколько слов о моей карьере , которой посвящены отдельные мемуары, изданные в антологии Научное сообщество физиков СССР под названием "Одиссея советского еврея" (Санкт-Петербург 2007). Отдавая себе отчёт в том, что путь в науку мне, еврею, заказан - мечтай, не мечтай - я всё же, таясь ото всех, начинаю ею заниматься и к концу второго курса получаю кое-какие результаты. Их одобряет и использует с благодарностью в своей новой книге патриарх советской физики, академик А. Ф. Иоффе. Он же благословляет мою первую научную публикацию. Вдохновленный успехом, я, игнорируя назначение учительствовать в селе Благоево, которым меня удостоил университет, начинаю штурмовать только что созданное Сибирское отделение АН СССР. С первой попытки - облом. Выдержав приемный экзамен, я прошёл в Институт Ядерной физики, но кадры не дали мне допуска и его директор, академик Будкер, опустил руки. Но я не сложил оружия и прошел ещё в три института, остановив в конце-концов свой выбор на институте Химической кинетики и Горения. Там тоже кадровики сделали попытку меня выставить вон на том же основании, но зам директора, бывший латышский стрелок, её пресек ("Я этих антисемитов в 19-ом году расстреливал! "). Получив допуск и пропуск в московскую alma mater (Химическую физику), я обрел, наконец, статус младшего научного сотрудника, а через пару лет и первый свой дом в новосибирском Академгородке. В том же году в Физматгизе вышла первая моя книга, коей был мой студенческий диплом безо всяких изменений. Я защитил его как свою диссертационную работу и, едва став кандидатом, приступил к чтению общего курса физики в только что стартовавшем Новосибирском университете, параллельно с основной работой в институте. И сам лектор, и издаваемые НГУ пособия по моему курсу пользовались популярностью и послужили основой для учебника термодинамики, изданного впоследствии издательством Наука, а затем (неоднократно) издательством JOHN WILEY & SONS.

 

Итак, я состоялся, несмотря и вопреки. В заснеженном девственном лесу, в двадцати километрах от центра города, росли как грибы корпуса будущих институтов и жилые дома. Каждый раз, возвращаясь из летнего отпуска, мы обнаруживали преображенный до неузнаваемости пейзаж, городок расцветал и разрастался. Это было едва ли не единственное место в стране, где ощущался пульс жизни и ее эволюция к лучшему. Мы были молоды, полны энтузиазма и веры в будущее. Работали не покладая рук, ходили по колено в детях. Но если выдавалась свободная минута, девать ее было некуда. Один кинотеатр, он же Дом культуры и парочка невзрачных кафе. Однажды общественность задалась вопросом: что делать? У меня была идея: создать молодежное кафе, наподобие тех, что появились в Москве. Под их крылом пробивал себе дорогу к легитимации джаз, запрещенный доселе, складывались отношения и знакомства. "Твоя идея, ты и пробивай"- заключила общественность. Так я и стал, нежданно-негаданно, самозваным президентом молодежного клуба, названного впоследствии "Под интегралом".

 

Клубу предстояло 5 лет борьбы за процветание, завершившееся оглушительным финалом в марте 1968 года. Начинали мы, как было задумано: с джаза и танцев по субботам и воскресеньям ("кабачковым" дням). Академическое начальство отнеслось к нам с пониманием: помогло переоборудовать в клуб стоящую на отшибе столовую и приобрести всё необходимое для начала нашей работы. Остальное - на полной самоокупаемости, под крышей Дома культуры. Наши земляки и молодежь, толпами валившая из центра Новосибирска, оставляли по 50 коп на входе, но и они же диктовали нам свои вкусы и предпочтения. Мы декларировали полную самоуправляемость и ни на что не просили разрешения, ни у комсомола, ни у партии. Остров свободы, со своим уставом, министрами и премьером, охраной, обслугой и завсегдатаями. На той же площадке, где импровизировали джазмены, разворачивались полотна андерграунда, проходили конкурсы "мисс Интеграл", выступления бардов поодиночке и оптом - всего не перечислишь (подробнее см. мою статью "Реквием по шестидесятым" в I томе той же антологии, что и выше).

Появились подклубы: литературный, альпинистский, танцевальный и другие, возглавляемые профильными министрами.

 

Одну лишь программу -дискуссионный клуб- вёл лично президент клуба, то бишь я. На ней открыто обсуждались вопросы нашего прошлого и будущего, а также текущие дела: например, гонения на кинетику на страницах официальной прессы. Всё это требовало особой подготовки. На любое такое событие приглашались корреспонденты столичных газет и благожелательный репортаж о них появлялся в печати раньше, чем успевало среагировать местное партийное начальство. Оттепель! Я успел перезнакомиться и подружиться с самыми лучшими корреспондентами того времени: Анатолием Аграновским, Отто Лацисом, Костей Вишневецким, Лорой Великановой и др. Я и сам печатался время от времени в Известиях и Литературной газете, заботясь об имидже клуба и проблемах науки. Всем нам казалось тогда, что страна движется в правильном направлении и надобно всеми средствами этому содействовать. Впереди всё еще маячил коммунизм. Но правда о его сути уже просачивалась сквозь все щели, а наши двери были для нее широко распахнуты. С лекцией о "золотой клетке" выступал перед нами и в других аудиториях наш земляк, первый соратник Ландау профессор Ю. Б. Руммер, отсидевший в "первом круге" в компании с конструкторами Королевым и Туполевым. Он был очень осторожен (если не напуган) и меня предупреждал при встречах: бросьте Вы это дело, Вы же хороший физик, зачем вам это надо? Вас всё равно посадят!!! Но я не внял ему, при всем уважении, верилось, что худшее уже всё в прошлом.

 

А вера сама ещё теплилась. Её очень основательно поколебали распространившиеся о ту пору анекдоты армянского радио. Что только они не высмеивали! А вера с осмеянием ее не совместима. Жаль, что это оружие не использовано против ислама. Не зря же за одну только ироническую книгу о нем Рушди приговорен к смерти!

 

Но не все и не всё мы готовы были осмеивать. Помню, как одна девушка, близко знакомая с Мигдалом (известным московским физиком), рассказала мне анекдот, в котором Ленин с женой, лёжа в кровати, услышали внезапно грохот, донесшийся из соседней комнаты. В ответ на недоумение Крупской Ленин прокомментировал: ничего особенного, это железный Феликс с кровати упал. Я был шокирован:

Сталин, репрессии, целина, сам Хрущев, недавно смещённый - всё это достойные цели для развенчания, но лидер и герой революции неприкосновенны! В противном случае, во что же тогда верить? Что мы усовершенствуем? В этом - всё шестидесятничество.

 

И всё же мы были решительно вне системы. Когда меня пытались завербовать в стукачи, я неукоснительно отказывался. Когда потребовали разъяснений, почему не вступаю в партию, я сослался на не согласие с её политикой эмансипации женщин, которой я предпочитаю домострой (и только то!). В конце концов я поднял забрало и, пеняя публике на неучастие, открыто заявил на дискуссии с ней, за что именно мы боремся. Это потом было названо "социализмом с человеческим лицом". Но тогда такое лицо обкому партии решительно не понравилось и он распорядился отобрать у нас штаты, кормившиеся за счет наших же доходов. Работать без директора, музыкантов, радиорубки и пр. и пр. мы (ученые по профессии) не могли и потому сразу же объявили о самороспуске.


Фестиваль

У меня ещё оставался шанс восстановить клуб. Академия гордилась такой достопримечательностью Академгородка, мимо которой не прошла ни группа БиБиСи, ни Ирландское телевидение, не говоря уже о столичных корреспондентах и писателях, а также международных конференциях и их участниках.

Нам выделили деньги и новое удобное здание для организации там независимого профсоюзного клуба "Под интегралом". Мы уже вовсю хозяйничали там, как вдруг подоспел фестиваль. Первый Всесоюзный фестиваль бардов, задуманный много раньше вместе с райкомом комсомола, но уже сорвавшийся однажды из-за противодействия последнего. Он и на этот раз был против, но мы запрет проигнорировал и гром грянул: на сцену вышло около 20 бардов со всех концов Союза со своими не литованными песнями. Об этом событии в конце 90-ых был снят фильм "Запрещенные песенки" (доступен в интернете) и много написано.

 

Звездой фестиваля стал Галич, ни до, ни после не имевший в СССР своей аудитории, и вскорости высланный за границу. Всё, что он пел рассматривалось официозом как антисоветчина, но глубоко западало в сердце публики, жаждавшей правды. Моя 20-летняя подруга, совершенно невежественная сибирячка, плакала, слушая "Караганду". Наш зал вставал после исполнения "Пастернака". Интеграл приказал долго жить.

 

Я и после этого не угомонился: вылез на московское радио с назиданиями Новосибирскому обкому партии, как должно прощать оступившейся молодежи невольный перебор. Осерчали. Первый секретарь потребовал, чтобы я убрался из города, в котором меня на закрытых партсобраниях именовали не иначе как "главным сионистом". А я и слова-то такого не знал тогда, но отлучению воспротивился. Вмешался "дед", президент СОАН академик Лаврентьев, и дело свелось к добавлению "нечетких идейных позиций" в мою характеристику, направленную в Совет, где мне предстояло защищать свою докторскую диссертацию.

 

Задним числом признаю, что они действительно были не чёткими: я верил в коммунизм, не веря его апологетам. Крушение веры состоялось уже после того, как надо мной сломали шпагу.


Крах

Эту шпагу надо мной ломали в партбюро нашего института где-то в июне или июле 1968, а после этого я со своими "позициями" отправился бродить с палаткой и моим первым научным соратником по лесным Карпатам. Вдвоем с ним мы прокладывали оригинальный маршрут, ориентируясь по колышкам "Чехословакия-СССР", маркировавшим былую границу, смещённую после войны далеко на запад. Выйдя в конце пути в Мукачево, где мне надлежало сесть в автобус, следующий в Черновицы, мы не обнаружили такового. После безрезультатного двухчасового ожидания я в ярости обратился к дежурной, беспечно лузгавшей семечки в конторке диспетчера:

- У вас всегда так аккуратно по расписанию следуют автобусы?

- Не всегда, - беззаботно отвечала девушка, отмахиваясь от мух.

- Так чем же сегодняшний день такой особенный?- не отставал я.

- А Вы не знаете? Наши утром вошли в Чехословакию!

 

Гром среди ясного неба. А мы-то две недели топтали границу и ни сном, ни духом: ни тебе танков, ни самолетов, тишь да благодать.

Приехали! Все планы рухнули: сели на поезд и отправились во Львов. Эту бессонную ночь мне никогда не забыть. Что там крах Интеграла и сломанная шпага над головой: рухнуло мироздание, поколеблена вера в правое дело, в торжество нашего коммунизма, предающего союзников и попирающего всё и вся. Что случилось? Там в ЦК крыша поехала или… там не те, и ведут нас не туда? Ребром стал вопрос: а туда ли нам в самом деле надо? Он требовал ответа и, вернувшись в Академгородок, я перестал выписывать газеты и погрузился с головой в первоисточники, докапываясь до истины, которую прежде принимал на веру. И вера рухнула: Федот оказался не тот.

 

Когда впоследствии, в разгар перестройки, в Академгородок пожаловал кто-то из международно-известного полемического Римского Клуба, в честь высокого гостя Новосибирский университет устроил публичную дискуссию: а туда ли мы в самом деле идем, уж не заблудились ли по дороге? Слушая первого докладчика, аспиранта кафедры научного коммунизма, я ерзал на стуле и кипятился. К тому времени я давно знал ответ: мы уже приехали и именно туда, куда хотели. Едва он закончил свои мудрствования, я рванулся на трибуну и выложил все свои аргументы.

Миф развеялся. Коммунизм - это не земной рай, скорее ад, через который прошли наши отцы и деды, и невольно обожествляли мы, не потрудившись прочесть первоисточники. Но как его идеализировали сами авторы мифа, уму непостижимо.


Эпилог

В 2008 исполнилось 40 лет со дня того первого фестиваля и я неожиданно получил приглашение на юбилей. Свершилось чудо: реинкарнация интеграла - он воскрес в новом 3-этажном здании, построенном на свои деньги новыми русскими. Повзрослевшими поклонниками клуба, бывшими студентами, которых мы пускали туда по понедельникам задаром. Они по-прежнему позиционировали меня как Президента, поскольку новый пока не избран. Во время торжеств проходили концерты бардов, в том числе Юры Кукина, ставшего призером в 1968, а также Кима, Мирзояна, Вихорева, Егорова, Матвеенко и других. Состоялись даже выборы мисс Интеграл… 69 … потому что с 1968 г их не было, а сама мисс 68 присутствовала и передала свою корону новоизбранной. Присутствующие на юбилейном фестивале кинематографисты снимали происходящее и меня в том числе, а спустя пару лет смонтировали фильм "Президент последней республики" нынче доступный в Интернете (http://vimeo.com/16014389). Давно уж нет СССР и немногие в России все еще мечтают о коммунизме, но в качестве профилактики всем полезно узнать, каким он пригрезился его изобретателем и чем оказался.

Copyright © проф. А. Бурштейн    


Обсудить на форуме

Страница 1 из 1
  ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц     copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.