автор лого - Климентий Левков Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
Архив
 
Дом ученых и специалистов Реховота
Научно-исследовательский центр
«Русское еврейство в зарубежье»

 

09.10.2009 г.

 

Историей науки в России во многом определяется сегодняшнее состояние росийской науки.

В этой работе член дома ученых и специлистов Реховота доктор физико-математических наук, член Союза писателей Израиля, профессор Тель-Авивского универститета Константин Кикоин показывает роль евреев-ученых в развитии российской науки, связь немецкой и росссийской науки Иоффе,Рентген и другие

 

Иоффе, Рентген и другие

 

   Константин Кикоин

(Ришон-ле-Цион, Израиль)

Он из Германии туманной    
Привез учености плоды
    

 

Во исполнение личного указания Ленина («…арестовать несколько сот и без объявления мотивов: выезжайте, господа!»), подкрепленного соответствующим постановлением компетентных органов, два «философских парохода» привезли осенью 1922 года из Петрограда в Штеттинский порт большую группу российских интеллигентов, которая в дальнейшем составила основное ядро российской диаспоры в Германии. Среди высланных московских и петроградских интеллигентов были философы, историки, экономисты, агрономы, математики, а также духовные лица, журналисты, издатели, кооператоры, инженеры… Основу этой группы изгнанников составляли профессора университетов обеих столиц. Физиков среди них не было[1]. В этой статье мы попытаемся понять, почему отношения между физиками и советской властью складывались не так катастрофически, как это случилось с другими кандидатами в пассажиры «философских пароходов». Биографии трех выдающихся ученых – Л.И.Мандельштама, А.Ф.Иоффе и Ю.Б.Румера, учившихся и работавших в лучших университетских центрах Германии – Страсбурге, Мюнхене и Геттингене, вернувшихся в Россию и проживших до конца своих дней в Советском Союзе, помогут нам это сделать.

В конечном итоге объяснение следует искать и в истории возникновения и развития российской физики, и в особенностях профессии. Наука в европейском понятии этого слова появилась в России только в XVIII веке в результате реформ Петра Великого. Точнее говоря, она была импортирована вместе с европейской материальной культурой и европейскими обычаями. Поначалу эта наука, облаченная в академическую униформу, располагалась в новой столице, писала на латыни, а говорила преимущественно по-немецки. Михайло Васильевич Ломоносов, согласно благочестивой русской легенде, боролся с немецким засильем словом и делом.

Российская империя помалу благоустраивалась, появились университеты и в столицах, и в провинции, а вместе с ними народились и собственные «невтоны». За два века, прошедшие от петровских реформ до большевистского переворота, российские естественные науки накопили определенные традиции. Математика могла гордиться звездами первой величины – Лобачевским, Чебышевым, Марковым, Ляпуновым, Стекловым, Бернштейном, Жуковским, Егоровым, создателями и питомцами университетских научных школ Петербурга, Москвы, Казани, насчитывавших несколько поколений учителей и учеников. В тех же университетах в течение всего XIX века процветала химия. Высокая репутация российских химиков поддерживалась открытиями Менделеева, Бутлерова, Курнакова, Бекетова, Арбузова, Меншуткина, Зелинского.

Успехи отечественной физики были значительно скромнее.

Хотя такие имена, как Ленц, Авенариус, Столетов занимают достойные места в истории классической физики, в начале ХХ века ситуация с физической наукой в целом и с физическим образованием в частности была довольно плачевна. В Петербурге серьезной научной школы не существовало. Ведущим профессором Петербургского университета был О.Д.Хвольсон, автор знаменитого пятитомного курса физики. Он был блестящим лектором и популяризатором, но его научные амбиции не шли дальше «замечательной традиции воспроизводства лучших научных заграничных работ»2.

Московскую школу физиков возглавлял крупный ученый П.Н.Лебедев, но в результате действий министра просвещения Кассо, попытавшегося возложить на университетскую профессуру полицейские функции, ее деятельность была фактически парализована: Лебедев в числе 100 с лишним ведущих профессоров покинул Московский университет и был вынужден искать место за рубежом.

В те времена получение высшего образования в зарубежных университетах для российских ученых не являлось чем-то необыкновенным. Помимо гораздо более высокого качества европейского образования в сравнении с отечественным, для этого имелись и специфические резоны. В среде российского студенчества, особенно разночинного, революционные настроения были распространены весьма широко еще со времен народнического движения, и вылететь из университета с «волчьим билетом» было делом вполне житейским. Для студентов-евреев эта неприятность влекла за собой еще и лишение права проживать в столицах. В то же время либеральные правила поступления в европейские университеты и заманчивая легкость пересечения европейских границ указывали диссидентам естественный выход из этого тупика. Германия наряду со Швейцарией и Францией была наиболее популярным местом паломничества российских студиозусов, среди которых выходцы из черты оседлости составляли существенный процент.

 

Страсбург.
Леонид Исаакович Мандельштам

 

Л.И. МандельштамВ истории Страсбургского университета заметный след оставил Л.И.Мандельштам (1879–1944).

Страсбург в ту пору входил в состав Германской империи, а тамошний университет считался одним из лучших в стране. Отвоевав Эльзас у Наполеона Бонапарта II во Франко-прусской войне 1870 года, немцы нежалели денег и усилий, чтобы утвердить свой культурный авторитет на вновь обретенных территориях. Были построены новые университетские корпуса в солидном имперском стиле, а профессорские кафедры заняли первоклассные немецкие физики Кундт, Кольрауш, Браун. Первым в ряду русских физиков, учившихся в Страсбурге, должен быть назван П.Н.Лебедев, основатель Московской физической школы, который появился в Страсбурге в 1887 г. и провел там 4 года. Именно в Страсбурге он ощутил себя физиком. В историю науки Лебедев вошел, как экспериментатор, впервые измеривший давление света.

За эту работу он был номинирован на Нобелевскую премию в год своей смерти (1912) вместе с А.Эйнштейном, построившим теорию фотоэффекта[3].

Леонид Исаакович Мандельштам в возрасте 20 лет был исключен из Новороссийского университета в Одессе за участие в студенческих волнениях. Его родители (широко известный в Одессе врач и замечательная пианистка – классическое еврейское сочетание) приняли немедленное решение отправить мальчика в какой-нибудь престижный европейский университет. Выбор пал на Страсбург. В результате в 1899 г. он стал учеником тогдашнего директора Физического института Фердинанда Брауна, разделившего с Г.Маркони в 1909 г. нобелевские лавры за создание беспроводной радиосвязи (он изобрел тот самый кристаллодетектор, в который тыкали иголочкой первые энтузиасты-радиолюбители, а также катодную трубку). Мандельштам уверенно вошел в немецкую университетскую систему, за три года подготовил и защитил диссертацию по теории электромагнитных колебаний, а еще через пять лет получил доцентское звание. Мандельштам проработал ассистентом Брауна до 1914 г. Он вернулся в Россию перед самым началом мировой войны и свою карьеру на исторической родине начал с работы консультантом в радиотелеграфном отделении завода немецкой фирмы «Сименс и Гальске»[4].

Именно в Страсбурге Мандельштам начал исследования в области взаимодействия света с веществом, которые привели его к правильному ответу на детский вопрос – почему небо голубое, на который до него пытались ответить Ньютон и Рэлей, а затем – к открытию комбинационного рассеяния света. За этот эффект была присуждена Нобелевская премия. Но получил ее не Леонид Мандельштам, а индийский физик Ч.Раман. Л.И.Мандельштам с Г.С.Ландсбергом в Москве и Ч.Раман с Р.Кришнаном в Калькутте наблюли этот эффект практически одновременно, но Раман на следующий день оповестил об этом весь научный мир, а москвичи обдумывали, перепроверяли и не торопились с публикацией. К тому же Мандельштам в это время был сильно озабочен тем, как спасти от расстрела одного из своих родственников. История этого драматического присуждения широко освещалась в литературе[5].

«Советская» часть биографии Л.И.Мандельштама довольно типична для ученых его поколения. Найти свое место в новой реальности ему было непросто. В смутные времена Гражданской войны он профессорствовал в Политехнических институтах Тбилиси и Одессы, в 1922 году перебрался в Москву, а в 1925 году, наконец, стал профессором МГУ. Хотя он и принял советскую власть, как реальность, с которой следовало примириться, далось ему это нелегко. По свидетельству своего ученика И.Е.Тамма в конце 1922 года он даже подумывал о возможности возвращения в Германию.

«Отвращение ко всему большевистскому... стало у Леонида Исааковича совсем болезненным, включительно до того, что необходимость сидеть за столом (в разных концах и не разговаривая) с коммунистом... вызывает у него мигрень страшнейшую на всю ночь!»[6]. Да и сама эта власть к нему относилась с подозрением, как к попутчику. Большая часть жизни Л.И.Мандельштама в Москве связана с Физическим институтом Академии Наук, которому было присвоено имя первого российского «страсбуржца» П.Н.Лебедева.

Добрая половина крупнейших московских физиков (И.Е.Тамм, Г.С.Горелик, М.А.Леонтович, С.М.Рытов, С.П.Стрелков, С.Э.Хайкин и др) – его ученики. За свои работы он получил и Ленинскую и Сталинскую премии, но это не предохранило его от преследований по политической линии за «идеализм в науке», за то, что он никак не хотел признавать квантовую механику орудием идеологической диверсии загнивающего империализма.

В книге воспоминаний сотрудника теоретического отдела ФИАН академика Евгения Львовича Фейнберга[7] упоминается эпизод, о котором ему рассказал один из старейших «фиановцев» академик Д.В.Скобельцын. Однажды директор института академик Вавилов в присутствии Скобельцына отчитывал своего сотрудника, критиковавшего Леонида Исааковича Мандельштама: «Запомните, – строго произнес Сергей Иванович, – весь ФИАН держится на Мандельштаме».


Мюнхен.
Абрам Федорович Иоффе



Если Страсбургский университет дал России основателей Московской школы физиков, то организатором крупнейшей в СССР физической школы в Ленинграде был Абрам Федорович [Файвиш-Израэлевич] Иоффе (1880–1960), завершивший свое образование в Мюнхенском университете в лаборатории Вильгельма Рентгена, первого лауреата Нобелевской премии, открывшего «Х-излучение», которое теперь называется рентгеновским.

Абрам Федорович ИоффеА.Ф.Иоффе родился в уездном городке Ромны в семье купца 2-й гильдии. Физикой он заинтересовался еще в годы учения в Ромненском реальном училище. В поисках ответа на мучившие его вопросы о природе света и запаха, он прибыл в Петербург в надежде научиться искусству физического эксперимента. Трехпроцентная норма и отсутствие классического гимназического образования закрывали ему дорогу в Петербургский университет, поэтому он остановил свой выбор на лучшей по тому времени технической школе – Петербургском технологическом институте. Уровень обучения интересующим его предметам был разочаровывающе низок, и по совету своего профессора физики Н.А.Гезехуса Иоффе отправился в Мюнхен, снабженный его рекомендацией. В кармане у молодого инженера имелась сумма денег, которой должно было хватить на полугодовую стажировку, а в сумму его знаний входили сочинения Г.В.Плеханова о диалектическом материализме и избранные главы «Капитала». Статистическую физику и термодинамику молодой Иоффе воспринимал, как конкретное развитие идей диалектического материализма.

В качестве студента-практиканта, а затем докторанта в лаборатории Рентгена А.Ф.Иоффе прошел суровую школу. В.К.Рентген был экспериментатором высочайшего класса, необычайно взыскательным к качеству и достоверности измерений. К прибывшему из России молодому человеку он относился без малейших скидок на недостаток подготовки и слабое владение иностранными языками.

После первых совместных экспериментов с магнитными свойствами радия профессор признал профессиональную состоятельность юноши. К этому времени собственные средства у Иоффе закончились, и Рентген зачислил его своим ассистентом, открыв ему тем самым возможность для нормальной академической карьеры. Иоффе провел в лаборатории Рентгена четыре года, да и в последующие времена он неоднократно приезжал в Мюнхен к своему учителю. История их совместной деятельности весьма драматична. Открытием нового вида излучения Рентген задал себе высочайший стандарт, и найти новую тему, достойную исследования, ему было не так-то просто, особенно если учесть его «классическое» мировоззрение – у себя в лаборатории он установил запрет на употребление понятия «электрон», считая его пустой выдумкой, мешающей понять истинную суть электромагнетизма.

Иоффе с разрешения своего руководителя занялся исследованием влияния различных излучений, включая рентгеновское, на электропроводность диэлектриков. Каждый раз, когда таковое влияние обнаруживалось, приходилось преодолевать скептическую реакцию руководителя. Но в конце концов выкристаллизовалась тема для совместного исследования – фотоэффект в кварце, подвергнутом рентгеновскому облучению. В течение почти 20 лет до самой смерти эта проблема оставалась единственной научной работой Рентгена. Параллельно Иоффе выполнил цикл исследований по природе пьезоэлектрического эффекта в том же кварце, за который в 1905 году ему была присуждена докторская степень с высшим отличием «Summa cum laude». Заключительная речь декана была произнесена на латыни, которой выпускник Ромненского реального училища, конечно, не знал. По окончании речи он пожал Иоффе руку, из чего тот заключил, что научная степень им получена.

Только вернувшись в лабораторию, он узнал от учителя о том, что ему присуждена высшая степень из четырех возможных. Молодой человек понятия не имел об этой градации. Рентген долго не мог поверить, что Иоффе не потрудился осведомиться о порядке присуждения степени. «Вы действительно нелепый человек», – вспоминал он позднее.

В августе 1906 года Иоффе уехал в Россию «и увидел воочию отход интеллигенции от революции»[8]. Со своими марксистскими убеждениями он посчитал, что совесть не позволяет ему оставить Россию в то время, когда торжествует реакция. Он написал Рентгену, что не вернется в Мюнхен, несмотря на то, что состоял в штате лаборатории и выдвигался Рентгеном на профессорскую должность. Такое нарушение всех правил и служебных обязанностей возмутило Рентгена, но, остыв, он признал правомерность моральных побуждений своего сотрудника и не прервал совместной научной работы.

До Октябрьской революции, а точнее до начала 1-й мировой войны, Иоффе имел возможность регулярно (дважды в год) наезжать в Мюнхен для продолжения опытов по фотоэффекту в облученных кристаллах. За это время накопилось 17 лабораторных тетрадей и 300 страниц текста, но Рентген все никак не мог найти оптимальный способ изложения полученных результатов. Ему хотелось систематически описать наблюдаемые факты, не привлекая никаких «гипотетических» объяснений. А Абрама Федоровича интересовали прежде всего обобщения и выводы из накопленного материала. Соответствующую главу в черновике текста предполагаемой статьи он скромно назвал «Разгадка 7 мировых загадок».

Рентген читал и перечитывал текст в поисках неувязок и противоречий. Не найдя ничего такого, он скрепя сердце согласился включить ряд физических выводов в текст работы. Но увы, как только Иоффе покидал Мюнхен, червь сомнения начинал вновь точить душу старого профессора. Во время последней встречи летом 1914 года Рентген предложил разделить материал, оставив себе одну только каменную соль. В конце концов он опубликовал статью размером в 200 страниц уже после войны, в 1920 году, упомянув в ней, что часть результатов получена вместе с А.Ф.Иоффе. «Вряд ли у кого-нибудь хватило терпения ее прочесть, но зато она ярко иллюстрирует, чтo Рентген понимал под изложением фактов»[9]. А все прочие результаты шестнадцатилетних трудов Иоффе опубликовал только в 1923 году в виде краткой сводки, каждое слово в которой было обсуждено с учителем. Записи и рабочие тетради, содержавшие все результаты совместной работы хранились у Рентгена в большом конверте с надписью «В случае моей смерти сжечь». Он говорил Абраму Федоровичу: – «Понятно, что я не мог во время войны с Россией печатать труд совместно с русским»[10]. После смерти Рентгена в 1923 году этот конверт вместе со всеми хранившимися в нем материалами был сожжен душеприказчиками первого нобелевского лауреата. Рентген хотел завещать Абраму Федоровичу свой охотничий домик в Вальдхайме – единственное достояние, оставшееся у него после проигранной Германией войны. Но Россия к тому времени уже превратилась в СССР, лютого врага всяческой личной собственности.

Исключительная роль А.Ф.Иоффе в становлении советской науки широко известна; она описана в литературе во многих подробностях. Нет нужды еще раз пересказывать его послереволюционную биографию в этой статье. Основанный им институт (ленинградский «Физтех») стал тем зерном, из которого выросло могучее дерево российской физики. Как ученый, Иоффе находился под влиянием контактов с Рентгеном в течение многих лет, и его собственная научная деятельность в период становления Физтеха во многом была предопределена исследованиями, выполненными им в мюнхенский период его жизни.

Иоффе служил Советской власти не за страх, а за совесть, делая все, чтобы вывести отечественную физику на уровень ведущих научных держав Запада. Да и советская атомная бомба была создана в основном трудами его учеников. Тем не менее в черные времена борьбы с космополитизмом эта власть недрогнувшей рукой «отставила» Абрама Федоровича от Физтеха. Суровой проработке подверглась и его фундаментальная монография «Основные представления современной физики», вышедшая незадолго до отставки.

При ее обсуждении на ученом совете института, его новый директор А.П.Комар не преминул попрекнуть Иоффе его сомнительным прошлым. Критикуя Абрама Федоровича за субъективноидеалистический подход к квантовой статистике, он сформулировал это по-партийному: «Абрам Федорович воспитывался за границей. Абрам Федорович очень часто бывал за границей. Почти каждое лето (как он пишет в автобиографии) он ездил за границу, общался с зарубежными физиками, и это не могло не сказаться на всем мировоззрении Абрама Федоровича. И потому очень часто у Абрама Федоровича очень крупные идейные срывы, заключающиеся в том, что Абрам Федорович просто повторял то, что говорили за границей, и то, что абсолютно не вяжется с диалектическим материализмом»[11].

Лаборатория, которая была сохранена за ним , как за академиком, после вынужденного ухода с поста директора, через несколько лет была преобразована в Институт полупроводников. В оттепельные времена Иоффе не обходили почестями и наградами и даже предложили вновь возглавить Физтех, но он отказался.

Соответствующее представление от Академии Наук поступило за несколько месяцев до смерти Абрама Федоровича Иоффе. Теперь Петербургский Физико-технический институт носит его имя.

 

Гёттинген.
Юрий Борисович Румер

 

Ю.Б.Румер в ГеттингенеЮ. Б. Румер (1901–1985) принадлежал к следующему поколению российских физиков. Вся научная жизнь этого поколения прошла при советской власти. Но пора его студенчества пришлась аккурат на годы революции, Гражданской войны и сопровождавшей ее разрухи, которую внезапно сменил краткий период нэпа. И нет ничего странного в том, что в жизнеописаниях этих «ровесников века» встречаются весьма неожиданные страницы.

Однако, биография Ю.Б.Румера поражает своим разнообразием даже на этом пестром фоне. Он был четвертым ребенком в семье московского купца Бориса Ефимовича Румера, успел закончить до революции реальное училище (экстерном) и поступить осенью 1917 года на математический факультет Петербургского университета. Но тут случился октябрьский переворот, и учение в университете превратилось в такую же полную приключений авантюру, как и любая другая попытка выжить в стихии войн и революций. В случае Румера этот процесс растянулся на семь лет и закончился только в 1924 году. Переведясь из Петербурга в Московский университет поближе к дому весной 1918 года, он тем не менее вынужден был прервать учебу, поскольку в условиях Гражданской войны регулярный учебный процесс был невозможен. Его послужной список в период с 1918 по 1921 годы включает работу в должности управделами Московского института ритмического воспитания, преподавание на военно-инженерных курсах, службу в Красной армии (рядовым), обучение на курсах восточных языков при Военной академии Генштаба, работу в качестве переводчика при дипломатической миссии в иранском городе Решт, сопровождение эшелона с оружием для Кемаля Ататюрка в Турцию и дипломатической почты в Москву. В 1921 году Румер возобновил учебу в МГУ и окончил его через три года, как раз в разгар массовой безработицы. Еще два года он провел, подрабатывая статистиком в Госстрахе и преподавателем на рабфаках[12].

В эти бурные годы Румер становится своим в литературных и театральных кругах. Юрий Борисович был связан семейными и дружескими отношениями с И.Эренбургом, Осипом и Лилей Брик.

Он частый посетитель знаменитого жилища Бриков и Маяковского в Гендриковом переулке. Один из его родных братьев, Исидор – филолог и философ по образованию – некоторое время работает референтом Троцкого, второй, Осип – поэт и профессиональный переводчик с европейских и восточных языков. Ю.Б. – свой человек за кулисами театра Вахтангова, где он удостаивается прозвища Лапапид Турандотович. Его пародии на Маяковского, Гумилева, Ахматову гуляют по литературным салонам[13].

Румер был связан дружескими узами и профессиональными интересами с математической школой Н.Н.Лузина в МГУ – знаменитой «Лузитанией», из которой вышли крупнейшие математики современности, начиная с А.Н.Колмогорова и П.С.Александрова.

Но вектор его собственных научных интересов постепенно разворачивается от математики к физике. Он начинает всерьез заниматься общей и специальной теорией относительности.

Мудрый папа Борис Ефимович с некоторой опаской наблюдал за бурной и разнообразной деятельностью сына. Сам он в это время пребывал на достаточно высоком посту в Наркомате промышленности и торговли, хотя занимался тем же самым делом, что и в царское время – торговал льном. Чувствуя, что послереволюционной вольнице приходит конец, и что литературный салон, где чекист сидит в качестве гостя и друга очаровательной хозяйки, отделяет от кабинета на Лубянке, где он полный властитель, всего лишь один неосторожный шаг, Румер старший счел за благо отправить своего третьего сына доучиваться за границу, все в ту же Германию. Произошло это незадолго до заката нэпа – в 1926 году. Ю.Б. был командирован папиным наркоматом в Высшую политехническую школу в Ольденбурге, каковую и закончил в 1929 году. Однако после получения диплома он отправился не в Москву, а в Гeттинген, который в это время был местом сбора «кронпринцев и королей науки»[14].

Роль Гeттингенского университета в европейской культурной и научной традиции уникальна. Не самый старый среди германских университетов, он был порождением эпохи Просвещения. Его либеральный устав был разработан бароном Герлахом Адольфом фон Мюнхгаузеном (не путать с его знаменитым однофамильцем Карлом Фридрихом Иеронимом!). В течение двух столетий этот университет оставался цитаделью университетских свобод и прежде всего – свободного научного поиска. В Геттингене воспитывалась и обучалась интеллектуальная элита Европы. Именно оттуда бедный Ленский привез плоды учености и кудри черные до плеч. Первым знаменитым физиком, преподававшим в Геттингенском университете, был его питомец Георг Кристоф Лихтенберг. Ему мы обязаны техникой ксерокопирования, а во всевозможных сборниках типа «В мире мудрых мыслей» его блестящие афоризмы занимают одно из самых почетных мест.

Ю.Б. Румер появился в Геттингене в то время, когда кафедру физики там занимал Макс Борн, тоже выпускник этого университета. За три года до того вместе со своими ассистентами Гайзенбергом и Иорданом он разработал матричный формализм квантовой механики, которым мы пользуемся и по сей день. Но главное его творение – это великая геттингенская физическая школа. Кроме самого профессора и пяти ассистентов, составлявших ее костяк, туда входили многочисленные визитеры из ведущих европейских стран, США, Японии, эмигранты с неопределенным гражданством, такие как венгерские евреи фон Нейман (будущий создатель первого компьютера) и Теллер (в будущем – отец американской водородной бомбы) а также Георгий Гамов, недавно бежавший из СССР. Энрико Ферми, тогда еще правоверный подданный итальянского Дуче, расхаживал в черной униформе и наводил страх на своих робких соотечественников... Никто, впрочем, не придавал особенного значения политическим взглядам коллег, хотя залетному американскому профессору с официальной бумагой от губернатора его штата было немедленно указано на дверь, когда он отказался сидеть за столом с цветным – индусом Чандрасекаром, будущим знаменитым астрофизиком. Впрочем, американец показал себя невеждой и в своей основной специальности. Все эти молодые люди выдвигали новые идеи, горячо обсуждали их друг с другом, со своим профессором и со светилами с математического факультета, где в то время работал Давид Гильберт – один из величайших математиков всех времен и народов. Из обсуждений рождались работы, заложившие основы современной квантовой физики. Восхитительная атмосфера полной академической свободы поразила Румера, не видевшего ничего подобного у себя на родине.

Ю.Б. Румер заявил о себе этому сообществу работой по «пятиоптике» – обобщению теории относительности на пять измерений, затеянной еще в Ольденбурге. Борн ее прочитал и рекомендовал к напечатанию в «Известиях Геттингенской академии наук». После этого он сказал Румеру: «Я думаю, что Вы – состоявшийся человек. Конечно, будут трудности с Вашим посольством и с Вашим государством. Но я думаю, что если я моего друга Альберта Эйнштейна попрошу съездить в посольство и поговорить с послом, то можно будет добиться, что Вы сможете у меня работать»[15].

Реакция Эйнштейна была более чем прохладной. Борну он написал, что работа это его не интересует и не кажется уникальной, и он не считает возможным поехать в Советское посольство, чтобы просить там о человеке, которого никогда не видал. А автору он сообщил, обратившись к нему «Дорогой господин коллега», что работа ему совершенно не нравится, и высказал несколько критических замечаний (по словам Румера часть его замечаний относилась к утверждениям, которых в работе вовсе не было). Впрочем, Эйнштейн выразил готовность написать рекомендательное письмо, если «коллега» когда-либо будет претендовать на место ассистента или приват-доцента. Через некоторое время в Берлин к Эйнштейну приехал его друг Эренфест, знавший все, что происходило в теоретической физике, и имевший мнение о каждой заметной работе, которое никогда никем не оспаривалось. Среди прочих новинок текущей литературы, о которых Эренфест счел нужным поведать своему другу, оказалась и та самая работа Румера по пятиоптике.

Услышав теорию Румера в изложении Эренфеста, Эйнштейн сказал: «Это действительно интересно. Кто этот человек?» Когда Эренфест объяснил Эйнштейну, что по поводу этого человека Борн написал ему письмо и прислал оттиск его работы, Эйнштейн невозмутимо ответил: «Ну, милый мой, неужели ты думаешь, что я читаю чужие работы? А теперь я более-менее знаю, чтo там, так что пришли мне человека». Эренфест так и поступил, сопроводив приглашение переводом на 200 гульденов на дорогу, поскольку он подозревал, что в кармане у русского стажера лишних денег не водится.

Сочные детали визита Румера в Берлин к Эйнштейну, включая увиденный им в доме профессора огромный портрет Герцля и две копилки, в которые все посетители были обязаны что-нибудь опустить, «в зависимости от состояния», описаны в воспоминаниях Ю.Б. Эйнштейн и Эренфест учинили Румеру перекрестный научный «допрос», и он вроде бы успешно защитил свою работу. Через некоторое время в Геттинген пришло письмо из Лейдена, подписанное Эйнштейном и Эренфестом, с извещением о том, что Ю.Б.Румер на 2,5 года прикомандировывается к профессору М.Борну. В качестве полноправного сотрудника университета, ассистента Борна, Румер сделал в соавторстве с будущими классиками квантовой физики Г.Вайлем, В.Гайтлером и Э.Теллером цикл работ по квантовой теории валентности[16]. Эти работы он также хотел показать Эйнштейну, но второй визит в профессорский дом оказался неудачным. Эйнштейн заявил Румеру: «Эта работа – рядовая работа. Там была идея, здесь идеи нет. И я не пойму – что вы от меня хотите. Это меня не интересует». Работы, которые тогда не заинтересовали Эйнштейна, лежат в основе всей современной квантовой химии.

Стипендия Лоренца, полученная Румером по рекомендации двух великих физиков, окончилась в 1932 году, и он вернулся в Москву в «гeттингенском облике». Новый этап жизни Ю.Б. начался блестяще. Он был избран профессором МГУ по рекомендации Эйнштейна, Эренфеста, Борна и Шредингера, и параллельно был принят на работу в тот же ФИАН. Еще в Гeттингене он познакомился с Л.Д.Ландау, и это знакомство превратилось в сотрудничество, когда Ландау из Харькова перебрался в Москву. Ю.Б. и Ландау успели сделать две совместных работы, и тут разразилась катастрофа. 28 апреля 1938 года арестовали Ландау по делу об антисталинской листовке, а за компанию взяли и Румера. Ландау был выпущен их лубянских застенков через год благодаря мужественному и умелому заступничеству С.П.Капицы, а Румер отсидел все положенные ему десять лет. Правда, срок свой он провел не в лагере, а в знаменитой «шараге» – авиапроектном КБ, где отбывали свои срока А.Н.Туполев, С.П.Королев, И.Г.Неман, Б.С.Стечкин, В.П.Глушко, В.М.Петляков, Р.Л.Бартини и другие будущие гранды отечественного авиа- и ракетостроения. Блестящее общество, не хуже гeттингенского. Потом пять лет ссылки, после реабилитации разрешение поселиться в Новосибирске, а после создания знаменитого академгородка Румер был принят на работу, как «местный кадр» и даже стал директором одного из академических институтов.

Свое «гeттингенство» Ю.Б. пронес через все годы заключений и ссылки. Он не прекращал работы по «пятиоптике», когда-то получившие одобрительный отзыв Эйнштейна. Еще досиживая свои пять лет в Енисейске, он получил вызов в Москву. Теоретические рукописи Румера стараниями его жены попали в руки Ландау в 1948 году, и его московским друзьям удалось организовать их публикацию в Журнале экспериментальной и теоретической физики и обсуждение на семинаре. Увы, физическое сообщество во главе с Ландау не признало конструкцию Румера истинным прорывом в теории поля[17]. Румер оставил надежду вновь войти в элиту теоретической физики и не вернулся в Москву после реабилитации. Остаток жизни он провел в новосибирском Академгородке. Счастливчики, слышавшие в 60-е годы его необыкновенные истории в «Кофейном клубе» или в тесных комнатках студенческих и аспирантских общежитий, имели редчайший шанс напрямую ощутить подлинный гeттингенский дух (Zeitgeist) в те времена, когда в самой Германии от него не осталось и следа.

 

* * *

 

«Корабли философов» навсегда увозили в Европу старую российскую интеллигенцию, но физиков на них не было, потому что их практически не было среди старой интеллигенции. Физики в большинстве своем явились из разночинной и еврейской среды на рубеже столетий, когда новые социал-демократические веяния с быстротой пожара распространялись среди «прогрессивной общественности» и в особенности среди студенчества. Как правило, физики не были склонны к крайностям и редко примыкали к большевикам, но, безусловно, разделяли идеалы социалдемократии и, главное, испытывали чувство вины перед «народом», столь характерное для дореволюционной интеллигенции. У них не было иммунитета против уравнительной революционной идеологии.

Новая власть разделила старую интеллигенцию на «контру», которую искореняла, «попутчиков», которых терпела до поры до времени, и «спецов», услугами которых пользовалась и их вознаграждала. Физики проходили по этому третьему разряду. В отличие от гуманитариев, они нашли себе нишу в советской иерархии. И хотя у большинства из них иллюзии относительно большевистских властей рассеялись очень скоро, в целом они были склонны искать в новом устройстве бывшей Российской империи положительные стороны. Науку советская власть поддерживала, и еврейское происхождение при условии политической лояльности «спеца» не мешало его профессиональной карьере.

В этой статье мы вкратце описали биографии трех выдающихся физиков-евреев, в биографии которых Германия оставила заметный след. В действительности практически все выдающиеся представители первых двух поколений советских физиков прошли стажировку в ведущих странах Западной Европы и вернулись в СССР в основном по своей воле. Исключительные случаи («пленение» Капицы, побег Гамова), конечно, не подтверждают это правило, но и не меняют общей исторической картины.

В большинстве своем евреи из местечек, вложившие свои недюжинные интеллектуальные способности в создание блестящей физической школы в СССР, были поборниками социальной справедливости в молодости и стали типичными «спецами» в зрелые годы. Именно в таком виде они были востребованы новой властью.

Она получила от них то, что хотела, и воздала им за это так, как считала нужным.

 


[1] Плыл, правда, на одном из этих пароходов петербургский журналист Борис Харитон, отец будущего создателя советской водородной бомбы Ю.Б. Харитона.

[2] См, напр., В.Я. Френкель. Яков Ильич Френкель. М.-Л.: "Наука", 1966. С.26.

[3] Нобелевский комитет в тот год "прокатил" обоих кандидатов, присудив премию инженеру Н. Далену "за изобретение автоматического регулятора, используемого при освещении маяков". Что ж, маяк - это тоже оптика.

[4] Директором завода в это время был легендарный большевисткий спец Л.Б. Красин, а летом 1917 года производственную практику на нем под руководством Л.И. Мандельштама проходил будущий нобелевский лауреат Петр Капица.

[5] См. В.Л. Гинзбург, И.Л. Фабелинский. К истории открытия комбинационного рассеяния света // Вестник РАН. 2003. Т. 73. №3. С. 215-227.

[6] Из письма И.Е. Тамма к жене от 14.12.1922. Цит. по кн.: "Капица. Тамм. Семенов". ВАГРИУС, Природа. М., 1998. С.272-273.

[7] Е.Л. Фейнберг. Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. М.: Физматгиз, 2003.

[8] А.Ф. Иоффе. Встречи с физиками. С.20.

[9] А.Ф. Иоффе. Встречи с физиками. С.21.

[10] А.Ф. Иоффе. Встречи с физиками. С.22.

[11] Архив ЛФТИ. Ф.3. On.1. Ед. хр. 210. С.89-90.

[12] И.Ф. Гинзбург, М.Ю. Михайлов и В.Л. Покровский. Юрий Борисович Румер (к 100-летию со дня рождения) // Успехи физических наук. 2001. Т.171. С.1131-1136.

[13]  ...Он вошел неслышней улитки, / Под пасхальный веселый звон, / Как люблю я белые нитки, / От зачем-то снятых погон.

[14] И.Ф. Гинзбург, М.Ю. Михайлов (Румер) и В.Л. Покровский. Юрий Борисович Румер (к 100-летию со дня рождения). С.1132.

[15] "Рассказы Юрия Борисовича Румера". Публ. И.Ф. Гинзбурга и М.Ю. Михайлова // Успехи физических наук. 2001. Т.171. С.1137-1142.

[16] Те же идеи в несколько упрощенной форме развил Лайнус Полинг в своей знаменитой теории резонансов, которую нещадно громили как лженауку в 50-е годы ревнители марксистского ортодоксального материализма и реабилитировали после смерти Сталина, когда она удостоилась Нобелевской премии по химии (1954). Чуть раньше был реабилитирован Ю.Б. Румер, как раз к тому времени отбывший пять лет ссылки в Енисейске.

[17] Идеи 20-х годов о наличии скрытых измерений пространства-времени получили свое развитие в современной теории струн. Правда, дополнительных измерений в этой теории насчитывается гораздо больше - 7 или 22 в различных ее вариантах. В обзорных работах по калибровочным теориям работы Ю.Б. Румера упоминаются наряду с трудами других отцов-основателей - Калузы, Клейна, Фока.

 

Опубликовано в сборнике РЕВЗ под редакцией М.А. Пархомовского, т. 16 (2008).

 

Константин Кикоин   



Обсудить на форуме

 

Страница 1 из 1
  ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц     copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.