автор лого - Климентий Левков

Дом ученых и специалистов Реховота

 
 
В Доме ученых и специалистов:

Классические музыкальные произведения на языке идиш Случайная встреча в Иерусалиме с певицей Ривкой Березань, трёхоктавным меццо, в прошлом солисткой Гостелерадио Украины в течение 20 лет, вывела меня на новый этап в творческом музыкальном развитии. Домра осталась в прошлом. Музыкальная пауза завершилась. А кроме того, я открыл в себе способность слышать и записывать поэтическое слово...


Лекция «Мозг и возраст»


Презентация лекции «Модели вселенной в религиях и науке» (доктор М. Финкельштейн)


Доклад «Стволовые клетки: Новые данные» (проф. А. Калинкович)

Встреча членов Дома ученых и специалистов Реховота с руководителем Еврейской общины Республики Коми Леонидом Зильбергом посвященная 100-летию Менахема Бегина - седьмого премьер-министра Израиля...


«Творческая встреча с проф. Константином Кикоиным и доктором Леонидом Юнивергом»; О Кларе Кагаловской - к её 90-летию - Наши годы, как птицы, летят…


Лекция «Миф и правда о возрастных изменениях мозга», «Из истории науки» - О Лизе Майтнер (австрийский физик и радиохимик), (д-р Ю.Систер)


Незабываемые встречи 18 ноября 2013 года в Доме репатрианта Реховота: презентация книги Зеэва Фридмана «Когда зажжется свет в ночи»


----------------
 
 
Архив
 
Дом ученых и специалистов Реховота

декабрь 2016 года г.

 

Вечер ПАМЯТИ физика, поэта, прозаика
Константина Кикоина

 

Материал подготовила Юлия Систер

 

14 декабря 2016 года в Институте Вейцмана состоялось совместное заседание научно-исследовательского центра «Евреи России в Зарубежье и Израиле» им. М. Пархомовского и Дома учёных и специалистов Реховота, посвящённое памяти замечательного человека, всемирно известного физика-теоретика, талантливого поэта, прозаика, публициста профессора Константина Кикоина.

Приехали друзья Константина ещё по Курчатовскому институту, по московскому периоду жизни, израильские коллеги, представители литературных объединений Реховота, Ришон ле-Циона, Иерусалима, сотрудники института Вейцмана, НИЦ «ЕРЗИ», члены Дома учёных и специалистов Реховота.

Вечер мы начали минутой молчания. 21 ноября ушёл в другой мир гениальный человек, настоящий интеллигент. В этот вечер лил дождь, и казалось, что сама природа оплакивает его, достойного представителя рода человеческого.

 

Константин Абрамович Кикоин происходил из знаменитой династии Кикоиных, был физиком-теоретиком, доктором физико-математических наук, профессором. Детство и юность он провел в Свердловске, окончил Свердловский (ныне Уральский) государственный университет (1967) и аспирантуру московского Института атомной энергии им. Курчатова (1971), в котором проработал четверть века. В 1984 г. в Москве защитил докторскую диссертацию по специальности "Физика твёрдого тела". Проработав в ИАЭ четверть века, он репатриировался в Израиль в 1997 г.

Константин Кикоин - автор 175-ти научных работ, обзоров, нескольких монографий, множества статей в Физическом энциклопедическом словаре. Участвовал он также в организации и работе Всероссийского и Московского физических обществ и научных советов; был заместителем главного редактора "Журнала экспериментальной и теоретической физики" (1991 - 1997).

 

Коллега Константина проф. Владимир Грибков (Москва) поделился своими воспоминаниями по определённому периоду работы К.Кикоина, очень важной и интересной.

"Костя был одним из основоположников Межрегиональной общественной организации "Московское Физическое общество" (МФО), образованной физиками Москвы, Троицка, Дубны и Обнинска в 1988 году. С самого начала работы Общества К.А. Кикоин был избран и всё последующее время оставался членом Правления МФО. Он принимал активное участие в организации и проведении различных конференций и симпозиумов, проводившихся под эгидой Общества. Но его особой заслугой явилось создание и активная работа в первом на территории СССР и России англоязычном общефизическом журнале "Journal of the Moscow Physical Society", выходившем в издательстве Allerton Press с 1988 по 1998 гг.

Идея К.А. Кикоина заключалась в следующем. Все наши главные физические журналы (УФН, ЖЭТФ, ЖТФ и др.) выходили в то время на русском языке. Это означало, что после полугодовой (и более) работы присланной научной статьи в редакции (рецензирование, правка и т.д.) она выходила в отечественном издательстве. Затем, спустя 2-3 года, она переводилась на английский каким-либо зарубежным издательством и, таким образом, появлялась на свет в англоязычном варианте с опозданием в годы. Материал к тому моменту часто устаревал. Предложение Кости было принимать статьи и издавать их в JMPS сразу на английском языке.

Журнал завоевал популярность среди российских и зарубежных авторов. Его импакт-фактор был быстро поднят Web of Science - базой данных Филадельфийского института научной информации - до уровня, равного ЖЭТФ. Популярности журнала немало способствовала его редакционная коллегия и высокой уровень рецензирования. Главным редактором журнала был академик Л.В. Келдыш, а К.И. Кикоин - одним из четырёх заместителей, отвечающим за работы по физике твёрдого тела и магнетизму (статьи в этой области публиковались журналом наряду с другими направлениями - теория поля и физика элементарных частиц, физика плазмы, молекулярная физика и оптика и пр.).

Успешная работа этого журнала способствовала тому, что и другие отечественные издания начали публикации параллельно на двух языках".

В Израиле работал в университете им. Бен-Гуриона, в Институте Вейцмана, в Школе физики и астрономии Тель-Авивского университета. Кикоин достойно представлял в Израиле научную школу И.В. Курчатова. Известный и признанный в мире физик-теоретик, он внес большой вклад в физику магнетизма и полупроводников. Известны его работы, связанные с электронными свойствами примесей переходных металлов.

В перечисленные выше работы входят и те, которые он выполнил в Израиле, докладывал на международных конференциях многих стран. Международный рейтинг учёного был очень высок.

К.Кикоин любил передавать свои знания коллегам, подрастающему поколению. Я имею в виду не только студентов, которым он читал лекции, докторантов, руководителем диссертаций которых он был, но и школьников. В Израиле он прочёл лекцию о теоретической физике для старшеклассников, которая размещена в ютюбе. В Екатеринбурге тоже была незабываема встреча со школьниками в марте 2016 года.

5 марта информационный центр по атомной энергии Екатеринбурга организовал встречу учащихся физико-математического и физико-химического классов гимназии № 9 Екатеринбурга с доктором физико-математических наук Константином Абрамовичем Кикоиным, который рассказал ребятам о достижениях современной нанофизики: "В природе нанообъектов не существует, но ее законы не запрещают их создание методами современной химии и нанотехнологии. В настоящее время синтезированы удивительные молекулы - фуллерены, образующие правильные многогранники, состоящие из десятков, сотен и даже тысяч атомов углерода. Последнее достижение карбоновой нанотехнологии - графеновые плоскости - пленки толщиной в один атом (!), образованные шестиугольными карбоновыми сотами. Ученые надеются, что графеновая нанотехнология в недалеком будущем заменит нынешнюю кремниевую, превзойдя ее и по компактности устройств, и по быстродействию, и по плотности записи информации".

На вопрос учащихся о практическом использовании достижений нанофизики, Константин Абрамович заметил: "Нанофизика - это физика объектов, созданных искусством экспериментаторов. Возможно, некоторые из экзотических свойств нанообъектов окажутся полезны для наноэлектроники будущего, но уже сегодня работы в области нанофизики дали мощный импульс фундаментальной науке и технологии".

На встречу с ученым, дядя которого был заместителем директора УЭХК (г. Новоуральск) по научной работе и возглавлял направление по разделению изотопов урана, приехали и учащиеся Новоуральского лицея № 58. Они взяли интервью у интересного ученого, и оно станет основой работы на конкурс "Атомная наука и техника - 2016".

Константин Кикоин активно работал в Научно-исследовательском центре (НИЦ) "Русское еврейство в зарубежье". Он написал ряд интересных, ярких статей в наши книги (о Луи Рапкине, о целой плеяде физиков, о французских художниках Кикоиных и др.). Он один из авторов нашей монографии "Израиль: русские корни"", редактор-составитель тома "Русские евреи в Германии и Австрии", член редакционного совета ряда томов. Выступал с докладами на наших семинарах.

В последнее время он активно участвовал в организационной работе. Мы наладили сотрудничество с Музеем толерантности в Москве, в Израиле - проект о достоянии советских евреев. Мы готовим книгу "Российские евреи в Центральной Азии". Многое уже сделано, статьи отредактированы, в том числе и К.Кикоиным. Так что работа НИЦ продолжается и будет продолжаться.

Десять лет назад состоялось знакомство Константина Кикоина, много лет писавшего стихи "в стол", и Леонида Юниверга - директора издательства "Филобиблон" (Иерусалим). Это был тот счастливый случай, когда автор и издатель нашли друг друга. В этом издательстве К. Кикоин выпустил 7 книг стихов и прозы. Уже после первого сборника стихов его приняли в члены Союза русскоязычных писателей Израиля. Константин стал посещать и заседания Иерусалимского клуба библиофилов (организованный Л. Юнивергом 24 года назад). Постепенно он стал участвовать и в работе издательства. Появились его интересные предисловия и послесловия к ряду издаваемых книг, переводы известных поэтов на английский и т.д. Последним изданием, в котором Константин успел принять активное участие, стала книга стихов Аллы Липницкой "Камень с Фудзиямы", где он является редактором и автором предисловия. Книга вышла в 2016 г. в поэтической серии Лета-А., в которой К. Кикоин был не только членом редколлегии, но и автором одного из сборников.

 

Слово было предоставлено Ларисе Кикоиной, которую мы знаем по интересным лекциям по философии, прочитанным на наших семинарах. Она была женой, другом и соратником Константина.

 

Лариса Кикоина


47 лет рядом с Костей

 

Закончился жизненный путь моего мужа, Кости Кикоина, с которым мы прожили 47 лет и мечтали через 3 года отметить золотую свадьбу.

Но лишь сейчас его преждевременный уход заставил меня взглянуть немного с иной точки зрения на человека, данного мне в мужья Судьбой.

Я думаю, что Костя от природы был универсально одарённым человеком. К тому же, он вырос в на редкость интеллектуальной семье - Отец его, Абрам Константинович Кикоин, известный физик и вместе со старшим братом Исааком Кикоиным автор знаменитых учебников по физике, был большим знатоком истории, хорошо разбирался в философских вопросах науки. В таком окружении невозможно было не проникнуться духом научного мышления, поэтому для него был открыт путь как в любую естественно - научную дисциплину, так и в философию.

Очевидным для меня было влияние матери Кости, Екатерины Ивановны Сосенковой на его святую любовь к Слову. К 15 годам он перечитал огромное количество книг из их уникальной библиотеки. Причём, это была литература не только на русском языке, но и на английском, которым он свободно владел. Она же ввела его в мир музыки. С 6 лет он учился игре на фортепьяно и, обладая абсолютным слухом, достиг и здесь больших успехов. Даже однажды возник вопрос о поступлении в консерваторию. Но один из преподавателей консерватории, после прослушивания сказал, что великого пианиста из него не получится. И Костя оставил эту идею, но всю жизнь продолжал играть для себя, но мне однажды с сожалением сказал, что жалеет о том, что не стал дирижёром.

Единственное, в чём ему было отказано свыше - это в даре рисования. Сам он рисовать не умел и даже никогда не пытался, но, как он сам говорил в одном из своих стихотворений: " Я постиг как устроен мир написанный и нарисованный" (книга 7, стр 141). На протяжении всей своей жизни Костя собирал открытки репродукций великих художников, и в его библиотеке хранится несколько тысяч таких открыток, для которых был составлен профессиональный каталог.

В 18 лет Костя увлёкся философией. Любимой была древнегреческая философия, в которой он особенно выделял Платона, Аристотеля, Сенеку, Канта. Однажды он даже объявил отцу, что хочет быть философом. Но Абрам Константинович категорически отверг эту идею. И поскольку для Кости отец был непререкаемым авторитетом, то с этой мыслью Косте пришлось расстаться. Хотя любовь к философии сохранил навсегда. И однажды он мне сказал: "Живя в другой стране, я стал бы великим философом". И я абсолютно уверена, что так оно бы и было. Недаром человек, получивший учёную степень доктора наук и звание профессора в области физики, написавший в соавторстве с известными учёными монографии и множество статей, в возрасте 35 лет пишет в одном из своих стихотворений: "Я свои прошляпил тридцать лет" (7 книга, стр. 18).

В 1997 году мы с Костей репатриировались в Израиль, который он полюбил с первого взгляда и понял, что он приехал домой. В Израиле он работал в Университете им. Бен-Гуриона, в НИИ им. Х.Вейцмана, в Тель-Авивском университете. У него выходили научные статьи, монографии. Он достойно представлял Израиль на различных научных конференциях в разных странах. Костя побывал в Индии, в Корее, Японии, Китае и во многих странах Европы, где он встречался со своими соавторами, результатом чего стали многочисленные публикации по теоретическим проблемам физики.

Под впечатлением от этих поездок, из каждой страны, где он бывал, он привозил стихи, стихи, стихи. Мне хотелось бы сказать, что стихи Костя начал писать в очень раннем возрасте.

В его архиве я нашла одно из ранних стихотворений, датированное 1962г. (не опубликованное).

 

О, сколько поводов к стиху!
Иду cквозь чащу бытия
И рифмы скромные кую
В своём цеху, в своём цеху.

Из чувств - подвластных мне стихий,
Как будто кубики они,
Я конструирую стихи,
Я из стихов, как из брони.

Заготовляю их, как лес,
Из сердца песни вывожу,
А по ночам с тоской гляжу
На свежий срез, на свежий срез.

Под натиском ненужных слов
Вселенную пройти спешу.
Под сердцем рифмы я ношу,
Храня их от чужих стихов.

 

Мне кажется очевидным, что это стихотворение, несмотря на юный возраст автора, написано настоящим поэтом.

В последние годы в Израиле Костя выпустил 6 стихотворных сборников и одну книгу прозы "По обе стороны свободы". Его стихотворный мир очень сложно устроен, требует от читателя большой сосредоточенности и внимания. В его стихах встречается много слов, редко употребляемых в разговорной речи, иностранных слов, латинских выражений.

Однажды в нашем разговоре о его поэзии у него вырвалась фраза: "Я пишу не для всех, а для думающих. И любящих слово".

 

А может быть, сбудется его пророчество и
     …"две-три строки случайных
     Занесёт во мглу веков".


* * *

 

Выступил проф. Виктор Флёров, друг Константина, работавший с ним и в Курчатовском институте и в Тель-Авивском университете.

 

 

Памяти Кости. Эпизоды.

 

Эпизод первый. Год 1937 - и дальше

Украина. Харьков. Абрам Константинович (Кушелевич) Кикоин - сотрудник лаборатории Льва Васильевича Шубникова. Молодой ученый - под руководством молодого же - 37 лет - руководителя. Достижения лаборатории были невероятны - открытия надолго опережали самые смелые воззрения мировой физики своего времени. Казалось - возможности безграничны… Но Шубников….был арестован и расстрелян.

Абрам Кикоин - уцелел, однако будущий блестящий преподаватель физики Свердловского политехнического института, будущий автор школьных и вузовских учебников - наукой больше не занимался. А когда подросший сын Костя обнаружил интерес к занятиям философией и литературой - отец быстро сориентировался и провел такой захватывающий летний курс по физике для сына и его друзей, что после этого кроме этой самой физики было нечего уже и выбирать. От занятий крамолой сын был спасен. До более спокойных времен.

 

Эпизод второй. 60-70 годы ХХ века.

Москва. Местом встречи был подвал. Совсем недалеко от Лубянки. Всесоюзный научно-исследовательский институт оптико-физических измерений. Именно там судьба свела меня - выпускника МФТИ Витю Флерова, и Костю Кикоина, тогда уже окончившего аспирантуру Курчатовского - для совместного творчества под сенью протекающих труб.

Вместе начали решать проблему глубоких уровней в полупроводниках. Заняться решением этой проблемы мне хотелось еще с преддипломной практики, Костя же - со своей стороны - был знаком с моделью Андерсона. Соединили два подхода - и стало ясно, куда надо двигаться.

Несколько лет совместной работы - и проблема была решена. Подвал к тому времени уже закончился: Костя получил позицию в Курчатовском институте, а я - в институте химической физики АН СССР. Подвал закончился, а сотрудничество продолжалось.

 

Эпизод третий. Взгляд в сторону - защита диссертации.

Костя закончил работу над диссертацией году в 1972. Тема - модель Хаббарда. Это сегодня каждый физик-старшекурсник понимающе кивнет, заслышав эту фамилию. А во времена, о которых речь, разве только аспирант Кикоин и еще несколько человек понимали значение этих слов.

И вот впереди - защита честь по чести, разосланы просьбы о рецензии, все как полагается. День защиты настал, а один из отзывов - совсем не радует, дескать, в работе допущена серьезная ошибка. И как такую диссертацию защищать? А защита - вот она. Сидим мы в коридоре и ждем приглашения на казнь. А тут и один из рецензентов подошел - по дороге в зал. Тот самый, который про ошибку… И говорит диссертанту задумчиво: "Я тут, пока ехал из Черноголовки, еще раз все обдумал. Кажется у Вас все правильно, а ошибся я. Ничего, все исправим".

А мы думали, что чудеса случаются только с другими…

 

Эпизод четвертый - перестройка и отъезд

Прошло 10 лет. Накопился материал. Начали работу над совместной книгой. Работу пришлось прервать - обстоятельства изменились, у меня возникла необходимость покинуть пределы СССР. Костя завершил работу один, книга на русском языке вышла под его именем. Мне удалось уехать из Союза в 1986. Костя остался.

 

Потом подошло время перестройки. Границы стали открываться. В 1990 я смог пригласить Костю поработать в Израиль. Костя сумел долететь только до Кипра. И остаться там. Выручил мой студент - пристроил профессора Кикоина к частному рейсу израильского чартерного самолета. Работа над книгой была продолжена - мы перевели ее на английский язык, расширили и выпустили в том виде, в каком она задумывалась. Но в Москву 90-х Костя все-таки вернулся.

Он верил в возрождение России и считал, что может многим помочь. Этот период логически завершился в 1996. В России делать было больше нечего. Костя с семьей уехал в Израиль.

И круг замкнулся. Для Кости наконец стало возможным заняться тем, чего так боялся Авраам Кикоин и что в советской России было опасной крамолой. Философия, история, музыка. Просто стихи. Чужие и свои. Просто проза. Чужая и своя. Просто книги - чужие и свои. Физика никуда не ушла - возможно, даже выиграла.

Стал возможен сплав - своя поэзия, своя проза, своя физика. Зрелость художника совместилась с возможностью выражения. Свой мир - свой взгляд. Свобода. Возможно, ненадолго - зато взахлеб. 1945 - 2016

 

 

Рисунок и стихи - Дарья Дубровина (Флёрова). Стихи по мотивам Даниила Хармса

Затем выступил друг К,Кикоина, тоже работавший в Курчатовском институте, физик, д-р наук Владимир Шапиро; в Израиле он работал в Технологическом институте Холона.

 

Владимир Шапиро С Костей я познакомился в 1967 году. Я уже два года после окончания Физтеха работал в Курчатовском институте в отделе Исаака Константиновича Кикоина. Как известно, Исаак Константинович в Советском атомном проекте был ответственным за получение изотопов, необходимых для создания атомной бомбы. Разработкой теоретических и практических вопросов, связанных с изотопной тематикой, и занимался отдел, который назывался тогда Отделом приборов теплового контроля. Кикоин, однако, оставался верен своему прежнему пристрастию к физике металлов и полупроводников. У него в отделе работала небольшая группа молодых экспериментаторов, в основном его учеников, и занимались они под его руководством твердотельной физикой. Вот в эту группу я и попал после выполнения дипломной работы. Я работал на первом этаже, а на втором этаже поблизости от кабинета Кикоина была комната теоретиков. В этой комнате теоретики из лаборатории Юрия Моисеевича Кагана были заняты, в основном, тем, что играли в шахматы. В воздухе стоял густой табачный дым. На стенах висели картины лучшего художника среди физиков Леонида Александровича Максимова - заместителя Юрия Моисеевича. С Леней Максимовым я был знаком еще со времен учебы на Физтехе. Он принимал у меня экзамен по квантовой механике. Уж не помню, каким образом, но мне удалось запутать экзаменатора, и он поставил мне отлично. Впоследствии я не раз обращался к нему с вопросами по поводу тех или иных аспектов физики твердого тела. Обычно я заставал его в комнате теоретиков за игрой в шахматы и терпеливо дожидался окончания партии. Однажды, видимо ему надоела моя страдальческая физиономия, и он послал меня… к своему младшему коллеге и ученику- Косте Кикоину. Так я подружился с Костей. Отличительная черта Константина - редкое для теоретика умение слушать собеседника и проникать в суть задаваемого вопроса, и, в конце концов, разъяснить, что же на самом деле имел в виду спрашивающий.

 

Прежде чем прочесть некий текст, в котором Костя, как мне кажется, четко изложил свою жизненную позицию, мне придется несколько слов сказать о происхождении этого текста. Я репатриировался в 1992 году и вскоре начал работать преподавателем физики в Холонском Технологическом Институте. Параллельно я какое-то время учился на журналистских курсах при газете "Вести". Свою деятельность в новом качестве я начал с того, что проинтервьюировал своих знакомых коллег-физиков. Темой моего журналистского расследования была "Ответственность ученых за использование их открытий во вред человечеству". В "Окнах" были опубликованы мои интервью с Александром Воронелем, Исраэлем Вагнером, Всеволодом Гантмахером, Константином Кикоиным и Виталием Лазаревичем Гинзбургом.

Теперь я прочту отрывок из интервью с Костей.

 

Я принадлежу к людям ангажированным

 

- Костя (автор около полувека знаком с младшим Кикоиным, поэтому на "ты" и по имени), мне хотелось бы поговорить с тобой о моральной ответственности ученых, принимавших участие в атомном проекте. Но, может быть, ты сначала немножко расскажешь о себе, как ты, вполне благополучный ученый, занимающий вполне достойное положение в российском научном мире, оказался в Израиле?

 

- Я непрерывно, каждый день, пытаюсь самому себе объяснить, почему я здесь в таком, более чем зрелом возрасте. Я полагаю, что, отвечая на этот вопрос, я, в какой-то мере, коснусь и вопроса о моральной ответственности ученых атомщиков.

Во-первых, я хочу подчеркнуть, что моя репатриация никакого отношения не имела к экономической ситуации в стране исхода. Когда я уезжал в январе 97-го года, экономика шла на подъем, и будущее банкротство страны, тот экономический кризис, который произошел в 98 году, трудно было предугадать не специалисту. Кроме того, было ясно, что даже, если вся российская наука будет тонуть, тот ковчег, к которому я принадлежал - "Институт атомной энергии", будет тонуть последним, а те, которые находятся на верхней палубе, а я в каком-то смысле был именно на ней, будут тонуть самыми последними. До самого последнего момента пребывания там я считал, что, в соответствии с традициями русской интеллигенции, смогу внести свой вклад в построение демократического общества. Когда началась перестройка, было ощущение, что внезапно открылась какая-то форточка и начал дуть сильный холодный ветер. Никакого ощущения внезапного освобождения у меня не было. Только "блоковский" ветер, которого он всю жизнь боялся и который его, в конце концов, и уничтожил.

 

- Ветер или вьюга, как у Блока?

 

- Нет, нет, Блоку было хуже, тогда была действительно вьюга. Вьюги, метели, дикого бунта мы тогда в начале девяностых избежали.

 

- Да Блоку было хуже. Он не мог репатриироваться.

 

- Я помню, что Маргарет Тэтчер принимая у себя Горбачева, предупредила его: "Вас ждут несколько тяжелых лет". Я понимал, что все, оставшиеся моему поколению годы активной жизни, будут эти тяжелые годы. Я тогда считал себя частью перестройки. Сказалось и природное еврейское любопытство: было интересно, по Тютчеву, поучаствовать в событиях в "минуты роковые".

 

- Ты участвовал в демонстрациях?

 

- Я участвовал во всем, начиная с путча 19 августа 91 года, когда я был среди защитников Белого дома, и кончая вторым путчем 93-го года. В 93-м, после того, как я увидел, что сделали с Белым домом, я сказал себе - это последний раз, когда я вышел на улицу.

 

- А я на второй день после начала августовского путча побежал в ОВИР подавать бумаги на выезд, я понял, что ничего хорошего в России ожидать не приходится.

 

- У меня такого ощущения не было.

 

- У тебя было ощущение, что ты опять участвовал и опять победил?

 

- Тогда я еще не думал об отъезде, наоборот сказалась моя ангажированность. Есть такое понятие. Это свойство нашей прослойки, свойство российской интеллигенции, доставшееся нам в наследство от дореволюционной интеллигенции. Это может быть и есть ее самое главное проявление. Ангажированность состоит в том, что человек занимается каким то делом не за деньги, а потому, что он считает его нужным и полезным для окружающих. Это у Кикоиных и социальное и семейное свойство - и отец у меня был такой и его брат, Исаак Константинович. Свойство быть ангажированным мне досталось, как и профессия, по наследству и поэтому я довольно "сильно" участвовал во всяких попытках реформировать то, чем я занимался - отечественную науку, создать некоторые демократические научные структуры. Правда, все эти усилия были потрачены впустую.

 

- А кем же ты был ангажирован?

 

- Если бы я знал, кем! Какой-то моторчик крутится внутри, а кто его завел - не знаю, наверное, тот, кто завел и все остальное. Но докончу историю с отъездом. Еще несколько лет я пытался использовать свой шанс что-то изменить в обществе, в котором мы жили. Иначе я бы считал, что заряд, который в меня был вложен, выстрелит вхолостую. Пять лет я пытался что-то делать, но постепенно избавлялся от всех своих иллюзий, анализируя то, что происходит в стране. Последняя иллюзия, которая лопнула, была вера в то, что роль интеллигенции может быть решающей в истории русского общества. Наша попытка поучаствовать в российских судьбах окончилась абсолютно ничем. Через 5 лет после событий у Белого дома никого из людей, которые это дело затевали, у власти не осталось. Сменили их как раз наследники предыдущих властителей. Мы оказались опять неспособны что-либо сделать в этой стране. И последней каплей, заставившей меня окончательно решиться, была Чечня. Когда я узнал, что танковые соединения вошли в Чечню, у меня было такое же ощущение ужаса, как и в тот момент, когда я услышал, что советские танки вошли в Афганистан. Я был в научной командировке в Голландии и на вопрос знакомого голландца "Что там ваши сделали в Чечне?" мог только развести руками. Это невыносимое чувство стыда за свою страну, за тех, кто нами правит, было постоянным в нашей жизни. Казалось, что мы от него избавились в 88-90 годах, и когда оно снова вернулось, я понял, что - все. Мне было тогда 55 лет, лучшие годы были позади, все, что можно было отдать там, я отдал, и я почувствовал себя свободным от обязательств.

 

- А здесь, в Израиле, ты чувствуешь свою вину за действия наших израильских руководителей, ты до этого уже дошел.

 

- До вины за их действия еще не дошел, но до ответственности, наверное, уже дошел. Мне не все равно, что делает правительство, я не всегда согласен с его действиями, но отношение к нему у меня в гораздо большей степени как к своему, нежели к тому, которое сидит в Кремле и сидело в нем в какие-либо времена. Когда я в первый раз ступил на землю Израиля в аэропорту Бен-Гурион, у меня было чувство, что я приехал домой и этого вполне достаточно чтобы объяснить, почему я здесь, а скажем не в Штатах, хотя и туда я мог бы поехать на полностью законных основаниях. У меня там живет дочь, и она недавно даже защитила в Университете штата Колорадо магистерскую диссертацию, посвященную истории еврейской диаспоры, в том числе истории российской еврейской интеллигенции и, в частности, семьи Кикоиных.

 

Интервью было опубликовано в газете Вести, "Окна", 29.6.2000

 

Раздел интервью, связанный с вопросом "Нарушили ли ученые атомщики общечеловеческие моральные нормы?" опубликован в книге "Мораль и бомба", Издательство URSS, Москва, 2007.

 

Последний раз мы виделись с Константином 19 апреля 2016 года. Он приехал ко мне домой в Петах-Тикву. Мы выпили, сфотографировались и обменялись подарками. Он подарил мне свою книгу, которую он подготовил к своему 70-летнему юбилею - "Вокруг да около наук" с надписью: "Володе Шапиро - персонажу, от автора с любовью". А я Косте - мою книгу "Врата надежды", опубликованную к моему 75-летию, где я, конечно, поместил интервью со своим другом.

 



Мы выпили, сфотографировались и обменялись подарками...

* * *

 

Татьяна Азаз-Лившиц, знакомая нашей аудитории по презентации составленного ею сборника эссе Э.Капитайкина "Преодоление". Hа нашем заседании, выступила от своего имени и ИКБ (д-р Л.Юниверг из-за болезни не смог приехать из Иерусалима).

 

Татьяна Азаз-Лившиц

 

ОН БЫЛ ФЕНОМЕНАЛЬНОЙ ЛИЧНОСТЬЮ


 

Хорошо известно явление человеческой психики, ставшее центральным сюжетным узлом японского киношедевра "Расемон": не существует единой правды о случившемся, каждый очевидец воспринимает то же самое событие по-своему, и версии его, в зависимости от глаз свидетелей, могут настолько расходиться, что грабеж превращается в добровольное пожертвование, а насилие - в соблазнение.

 

Совершенно обратное наблюдается при общении с гениями - влияние их личности на окружающих настолько сильно, что самые разные люди будут отмечать в них одни и те же черты.

В Косте потрясало цельность той картины мира, которую он носил в себе.

Он был человеком необозримых знаний и в естественных науках, и в искусстве: в музыке, в живописи иархитектуре, в литературе и философии. Нет, "знаний" - это неверное слово. Скорее, "одного знания". Все было им пропущено через его индивидуальный удивительный фильтр чувств и разума, на все был собственный, выношенный, продуманный со вкусом и расстановкой, взгляд. Мне всегда казалось, что в его мозгу не было отдельного отсека "физики" и "лирики", это были сообщающиеся сосуды. Точное понимание, как искажалась перспектива в картинах Босха объясняла для Кости глубоко спрятанные художником шарады смыслов, а восхищение гармонией физических законов или философские размышления о законах места и времени как-то сами собой рождали поэтические строки.

 

Косте можно было задать самый неожиданный вопрос и рано утром, и поздно вечером, и всегда получить четко и ясно сформулированный, исчерпывающий ответ. Как будто его мозг не знал состояния усталости, а всегда работал в ровном, раз навсегда установленном ритме. И легко переходил от одного вида деятельности к другому. При этом ему было свойственно удивительно дружелюбное и уважительное отношение к собеседнику, независимо от его уровня.

 

Где-то я прочитала горькие строки: "демократия, это когда мои знания и твое невежество уравнены в правах". А Костин духовный демократизм был таким же уникальным, как и он сам: если ты чего-то не знал, чего-то "недотягивал" в общении с ним, то сразу же хотелось броситься к энциклопедиям, чтобы в следующий раз "соответствовать уровню". Он побуждал думать, побуждал учиться, при этом нигде и никогда не то чтобы, не кичась своей эрудицией, а даже, упаси Бог, ничем не выказывая своего разочарования. Он как бы заранее воспринимал как должное человеческие слабости, считая их частью несовершенства реального мира.

 

Как-то я у него спросила: "Костя, ну чем массовая культура отличается от фольклорной - ведь и то, и другое популярно у народа. Почему Ум-Кальсум - это хорошо, а то, что называется в Израиле "восточные песни" - это плохо". И тут же ответ: "Ну как, это очевидно. Фольклор - то, что осталось, пройдя через узкое горлышко времени. А массовая культура - это поток, в котором пока еще все: и щепки, и пена, и глубокая вода. Так что лет через двадцать и среди наших современников обнаружатся классики".

 

Косте было все интересно, и для всего у него находилось время. Он был активным участником многих исследовательских проектов в самых разных областях: и в физике, и в истории культуры ("Русские корни в Израиле", "Русское еврейство в зарубежье"), и в художественно-поэтических сборниках в издательстве у Леонида Юниверга, выступая то как редактор и составитель, то как автор предисловий и послесловий.

 

К литературному ремеслу он относился без всяких скидок. Как-то я осторожно попыталась уточнить: "Костя, в поэзии ты относишь себя к школе Бродского?" Одной из причин моего вопроса была его особая внимательность в стихах к обычным действиям, что-то вроде "вышел на улицу, втянул ноздрями запах сдобы, съел аппетитный круассан, вышел на набережную" и т.д. В общем, заурядные жесты и поступки, описанные обычными словами. Правда, они завораживали ритмом, а потом из них вдруг как-то незаметно прорастал какой-то очень глубокий философский смысл. А он серьезно мне ответил: "Нет, Бродский - это Бродский, а я - это я, у нас просто был общий учитель: Роберт Уинстон Хью Оден, причем мы оба открыли его независимо друг от друга довольно рано. Позже Бродский назвал его одним из величайших умов ХХ столетия. С этой оценкой я абсолютно согласен". Другой пример - однажды, выслушав мои восторги по поводу его рецензии на стихотворный сборник отличного поэта Владимира Френкеля, он также спокойно, но с огромным внутренним достоинством объяснил: "Ну, я пишу прозу поэта, это особый жанр, я долго ему учился, и, наверно, чему-то выучился".

 

Костя стал большим и самобытным поэтом, но он и блестящий эссеист, и мемуарист. Одни его воспоминания об отце и дяде - бесценный вклад в историю русского еврейства.

 

И еще: если на душе было горько и обидно, ему тоже можно было пожаловаться. И на это у него тоже всегда находилось время. И его человеческий такт серьезно соперничал с блеском его интеллекта.

 

Только в одном у нас были серьезные расхождения - он с фатальной беззаботностью относился к своему здоровью, беспокоясь и в первую, и в десятую очередь, прежде всего о своих близких: жене, детях. Мне казалось, что эта черта и сыграла такую роковую роль в его безвременном уходе. Прошел уже месяц, как подведена конечная черта под его жизнью. И вот в линии его ухода начинает выстраиваться нечто абсолютно логичное и единственно для него возможное: он сознательно не хотел ни свою жизнь, ни жизнь окружающих обременять бренностью "физических нестыковок сюжета". Он будто вышел, тихо и аккуратно закрыв за собой дверь, потому что самое главное, свой необозримо богатый мир, он постарался успеть нам передать со всей возможной ответственностью.

 

Во всем он был подлинным аристократом духа - от макушки до кончиков пальцев.


* * *

Ольга Кардаш-Горелик прочла одни из последних стихов Константина.

 

Вот черт, и ангел не летает...

                     Константин Кикоин
Вот черт, и ангел не летает.
По слишком чистым небесам
Зигзаги чертят птичьи стаи,
Разверстаны по голосам.

Вот черт, и ангел обнаглел -
Сидит на облаке, румяный.
Наш строй заметно поредел,
а те, кто есть, считают раны.
* * *

Мы встречались ранним вечером…

                       Константин Кикоин
М. Юдсону


Мы встречались ранним вечером
у известного ларька,
собирали трешки мятые
и мокрые копейки,



жизнь казалась предсказуемой -
с утра наверняка
нас разбудит мент невежливый
и сгонит со скамейки.

Мы вошли в почтенный возраст,
подошли труды и дни
к неизбежному концу,
нас подобрали херувимы
в шестиместную палату.
Нам халатики к лицу.
Хоть у них завязки сзади,
шеи гнет нам нимб незримый.

 

Эти стихотворения пишет человек, видимо, уже понимающий, что его ожидает. Какой внутренней свободой, каким умением встать над своей ситуацией и каким чувством юмора надо обладать, чтобы так писать о своем близком уходе!

"…Нам халатики к лицу.
    Хоть у них завязки сзади,
    шеи гнет нам нимб незримый".

 

Меня познакомила с Костей Юлия Систер в 2010 году.

Он тогда писал о математиках и физиках алии, которые внесли свою весомую долю в науку Израиля. Среди них был и мой муж Евгений Горелик, погибший в 1993-м году. И мы стали встречаться с Костей. Он не раз приезжал к нам в нашу школу "Шевах-Мофет", и мы сидели с ним на балконе.

Я рассказывала ему о сути последнего открытия мужа, а он уточнял, задавая точные, лаконичные вопросы. Как он умел слушать, и как с ним было интересно! Я догадывалась, как он занят, но он никогда не давал мне это понять. Более того, бывало, что мне надо было бежать на очередной урок, а он дожидался меня около учительской. И уже было написано что-то новое, и было что обсуждать дальше.

Иногда мои коллеги спрашивали меня: "С кем это ты сидела? Какой интересный!"…

Да, это было подарком судьбы - знакомство с Костей.

Узнав, что я тоже пишу стихи, он тут же попросил их посмотреть. С тех пор мы стали иногда переписываться на сайте "Стихи.Ру", обсуждая то или иное стихотворение. Он подарил мне несколько своих книг, которые я всегда перечитываю с неизменным интересом. Последний раз мы встретились с Костей на презентации 53-го номера Иерусалимского журнала, где была публикация его стихов.

Поговорили в перерыве, посетовали, что практически не встречаемся, решили, что хорошо бы это исправить.

Вот и встретились - на вечере его памяти…

Мы не забудем его - все, кто был с ним знаком.

И перечитывать его статьи и стихи тоже будем, конечно.

 

* * *

 

История одной песни и одного стихотворения

 

Галина Каган, член литобъединения "Римон" Реховота

 

К стихам Кости я обращалась постоянно, ибо всегда ощущала в них неразгаданные, какие-то глубинные смыслы не только между строк, но и в самих словах. Казалось, что слово наполнено содержанием, которое ещё нужно расшифровать, как это делают в словарях. Хотелось открыть словарь и прочитать все его значения, и только тогда возможно тебе удастся понять в полной мере замысел автора. Я не говорю о множестве встречающихся в текстах иностранных слов, латинских изречений. Говорю о словах обычных, используемых всеми. Но в сочетании с рядом стоящими они тянут за собой целую цепочку ассоциаций, как в математике гилетические числа.

Именно это ощущение неразгаданности меня привлекало, как в детстве нерешённая задачка по математике. И однажды в такой момент поиска разгадок я наткнулась на стихотворение " Когда-нибудь настанет время жить вдвоём, когда-нибудь вдруг перестанет жизнь стучаться в наши двери, когда-нибудь отпустят нам грехи, оплатят нам потери, и ангел смерти нас захочет взять живьём…"

Это стихотворение написано было 10 лет назад, и посвящено было жене Кости - Ларисе. Когда я его читала (оно было напечатано в его первом сборнике "Детали картины"), у меня что-то оборвалось - ведь всё было в их жизни на тот момент благополучно. Почему, откуда вдруг появился этот Лермонтовский Ангел смерти?

Я знаю, что читатель часто ищет смысл, цель, там, где автор совершенно о смысле не думает и смысла не ищет, а слова в момент откровения ложатся на бумагу сами, они приходят будто бы ниоткуда. И тогда они становятся не осмысливанием настоящего, а предсказанием будущего.

И эта мысль тогда перевернула мне душу. И я написала к этим словам мелодию. Вернее не написала, а будто бы извлекла содержащуюся в них музыку. И как сумела, пропела эту песню, а запись её отправила Косте. Он ответил мне на следующий день, как всегда, лаконично:

- Очень понравилось. А главное, понравилось адресату, моей жене Ларисе.

Я тогда не была с ней знакома. Но с тех пор необъяснимая печаль заполнила моё сердце. Вот эту песню я и предлагаю вам послушать.

 

И ещё об одном мистическом стихотворении я хотела сказать. Это стихотворение моё. Это посвящение Косте. Ни к какой дате. Просто я готовила к печати свой сборник стихов, к которому Костя писал предисловие. Мне захотелось, чтобы там было стихотворение, посвящённое Косте. Это был шаг рискованный, зная Костину требовательность к поэзии. Но оно появилось тоже ниоткуда, появилось! Тогда ещё ничего не предвещало беды.

                                   (Aкростих) Константину Кикоину

 

Когда уходит почва из-под ног,
Один - готов взлететь, другой - упасть.
Судьбой обоих управляет Бог,
Тебе дано лишь выбрать карту в масть.
Явить себя - достойным всех похвал,

Корить себя, что видишь за версту,
И пусть твой недруг думает - устал,
Корабль твой набирает высоту.
Осмотрит он с высот любимый Рим,
Исчезнет среди множества планет
На вздохе прокричит - Парим! Парим!
На выдохе - Иерусалим, Привет!

 


Обсудить на форуме

 

Страница 1 из 1
  ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц    
copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.