English   Hebrew   
автор лого - Климентий Левков
Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
Мероприятия в НИЦ

Научно-
исследовательский центр «Русское еврейство в зарубежье»

Культурный центр
Oтдела Aбсорбции

Программа
мероприятий
Культурного центра отдела абсорбции


Заседания, семинары...

 

Юбилейная конференция в институте Вейцмана 5 сентября 2018 года "Научно-исследовательский центр "Евреи России в Зарубежье и Израиле" им.М.Пархомовского, НИИ им. Хаима Вейцмана, Дом учёных и специалистов Реховота, интернет-журнал "Наука и жизнь Израиля" организовали эту конференцию в честь юбилея нашей страны. Представляя нашу статью в "Электронном научном семинаре" (22.02.2013) доктор Электрон Добрускин написал: "Представляю статью о современном явлении культуры - научно-исследовательской, издательской и просветительской деятельности Научно-исследовательского центра..."



Статьи

 

Нелегкий путь в иврит «Приехав в Израиль сложившимся писателем четверть века назад, я заявил, что если и буду продолжать писать, то только на иврите. Мне к тому времени было 40 лет, иврита я совершенно не знал. Мои друзья, репатриировавшиеся два, пять, 20 лет назад, поспешили остудить мой пыл, в один голос сказали: тот, кто приехал сюда в зрелом возрасте, не может овладеть ивритом на таком уровне, который позволит ему писать что-то длиннее и сложнее заявления в собес о пособии...»


Наши проекты:
Проект «Праведники науки» «...В науке тоже были и есть личности, которые помогли способным, одарённым учёным занять достойное место в науке, вообще попасть в науку. Этим людям было непонятно, как можно специально снизить оценку на экзамене, чтобы студент...»

Проект «Научно и понятно» «...Популяризировать научные достижения всегда было традицией учёных....»


----------------
 
 
 
Дом ученых и специалистов Реховота
Научно-исследовательский центр
«Русское еврейство в зарубежье»

 

январь, 2019 г.

 

Совместный семинар НИЦ «ЕРЗИ» и
Дома учёных и специалистов Реховота в Бейт Оле


14 января 2019 года

 

Материал подготовила доктор Юлия Систер

 

На повестке дня стоял доклад профессора Захара Гельмана «Юдофильная валентность».

Заседание вёл Йоси Бирнбаум. Он и представил нашего гостя Захара Гельмана.

 

Родился З.Гельман в Москве 15 июля 1947 года. Мама - Соя Захаровна Трейберман (1918-1994), уроженка местечка Зиньков Каменец-Подольской (ныне Хмельницкой) области, по профессии врач (окончила Курский медицинский институт в 1940 году), участница Второй мировой войны. Отец - Ефим Яковлевич Гельман (1899-1984), по документам родился в Таганроге, но, как он полагал, - на самом деле в Мозыре, Гомельской области (Белоруссия). Отец был инженером-строителем (окончил вечернее отделение Киевского инженерно-строительного института), тоже участник войны. Первая его жена, Елизавета Лапидус, погибла при эвакуации в 1942 году. Его дочь от этого брака - Александра, жила с семьей в Израиле ( Холоне).

Родители Захара познакомились сразу после войны. У Захара есть ещё две сестры: Вита, 1945 года рождения, живет в Иерусалиме, и Розалия (Инна), живет в Москве.

С 1954 по 1961 год учился в московской школе № 646, с 1961 по 1965 – в московской же школе № 506.

Получил два высших образования: в 1970 году окончил биолого-химический факультет МГПИ имени Ленина, а в 1976 году - факультет английского языка МОПИ имени Крупской. Защитил диссертацию по теме истории науки в Институте истории науки и техники имени Сергея Вавилова. Работал учителем в школе, в системе высшего образования, перед репатриацией заведовал кафедрой истории науки и культуры в Еврейской академии имени Маймонида, одновременно занимал должность главного редактора газеты "Химия" (приложение к газете "Первое сентября"). Лауреат премий газеты "Учительская газета" и журнала "Народное образование".

С 1994 года в Израиле. С 1995-2010 год - собственный корреспондент "Российской газеты" на Ближнем Востоке. С 2010 года - собственный корреспондент журнала "Эхо планеты" (ИТАР-ТАСС) в Израиле.

 

Доклад Захара Гельмана перекликается с темой нашего проекта «ПРАВЕДНИКИ НАУКИ».


Захар Гельман Захар Гельман
Профессор Захар Гельман (Реховот)

 

* * *

Доклад проф. Захара Гельман.

Юдофильная валентность

 

Вначале следует оговорить понимание терминов. Антисемитизм - это не совсем ксенофобия, имеющая свой формат и величину. Помнится, на одном из «Русских маршей» в Москве, демонстранты выкрикивали лозунги «Россия для русских», «Москва для москвичей». Но у них были и такие кричалки: «Азеры вон из России» и «Смерть евреям» . Еще здравствовавший в то время известный советский и российский писатель, автор детективных повестей и романов Леонид Словин (1930 – 2013), житель Иерусалима, находившийся в тот момент в российской столице и наблюдавший этот шабаш воочию, сказал мне по приезде: «Ненавидящие кавказцев, но позволяющие им уехать на родину – ксенофобы, а требующие смерти евреев – юдофобы эсэсовского типа».

 

Конечно, такое определение по большому счету– натяжка. В конце концов, в любых межэтнических драках гибнут люди. И те, кому «позволили уехать», могут до вокзала не добраться. Ксенофобия, как явление неприятия людей других национальностей и вероисповеданий, может иметь и временный характер. Сегодня, завтра, послезавтра, в течение года, пяти лет в какой-то стране большинство населения может опасаться и ненавидеть, к примеру, немцев, кавказцев и еще кого-то. Тем не менее, со временем такое неприятие имеет склонность к угасанию и даже исчезновению. Хотя ксенофобия вполне может сохраняться в подкорке памяти.

 

Что касается антисемитизма, то эта зараза весьма живуча. Если где-то она появилась, то никогда и никуда полностью не уходит. Более того, антисемитизм легко «разогревается» до степени погромного. И тогда за свое черное дело принимаются подонки, человеческие отбросы. Антисемиты по своей природе настолько подозрительны, что ищут «еврейскую кровиночку» в каждом, кто просто не разделяет их точек зрения. Они настолько агрессивны, что не оставляют нам места на планете, выступают за изгнание евреев даже из Израиля, исконной родины нашего народа. Показателен в этом отношении знаменитый французский писатель-фантаст Жюль Верн, который в своем романе «Гектор Сервадак» (именуемом также «Путешествием на комете»), увидевшим свет в 1877 году, пишет о приключениях людей, унесенных на осколках планеты Земля, вырванных пролетавшей мимо кометой. Волею случая на этих осколках оказался капитан французских войск и его попутчики, среди которых Жюль Верн поместил русского, англичанина, итальянку и еврея Исаака Хаккабута. Даже отдаленно не будучи юдофилом, Жюль Верн сделал Исаака, конечно же, ростовщиком. Еврея до того люто возненавидели все обитатели земных осколков, что мечтали сбросить его в тар-тарары.

 

Добрых чувств к евреям Жюль Верн не испытывал. Но ненароком, благодаря писательскому дару, показал в этом романе примечательное явление, на которое, скорее всего, сам особого внимания не обратил: юдофилия возможна только в значительных коллективах. В своем большинстве люди терпимы к тому, что их не касается. Юдофилия может иметь место только в обществе разливанного безмерного юдофобства, как реакция на него честных и мужественных людей. Таких людей в принципе не может быть много. Потому что так устроена человеческая натура: большинство людей - конформисты. Поэтому, среди обитателей земных осколков, родившихся в уме знаменитого фантаста, не нашлось ни одного юдофила.

 

В зависимости от мужества конкретного человека, его противостояние юдофобству может принимать разные формы. В СССР до открытого противостояния, вернее противоборства с юдофобами дело обычно не доходило. Тем более, если иметь ввиду ученых. Они, как правило, в активных борцах не числятся, ибо другими делами заняты. Совсем не безграничными ресурсами своего внимания представители научных цехов не разбрасываются.

 

В нормальном обществе, где национальные антагонизмы, то есть, та же ксенофобия, не представлена в махровом воплощении, юдофилия особо и не проявляется. С точки зрения человека, к какой бы социальной или профессиональной группе он не принадлежал, антисемитизм – это во многом «марширование в ногу с государством», и, соответственно, удовлетворение карьерных амбиций. Это касалось и тех, кто пытался помочь или помогал евреям противостоять государственному антисемитизму «втихую», никоим образом не поднимая «еврейского вопроса», которого в СССР как бы не существовало. Ведь проявление советского государственного антисемитизма отрицалось со всех трибун. Более того, о евреях вообще старались не говорить. Только об «израильской военщине» и «агрессивной политике сионистов».

 

Поэтому юдофилы советского разлива, прекрасно сознавая, что любые проявления государственного антисемитизма официальными структурами будут отрицаться, не выпячивались. Они не шли с открытым забралом против антисемитской политики вообще и против конкретных антисемитов, в частности. Оставлять достигнутые немалыми трудами высокие позиции, рисковать благополучием своим или близких, они не хотели. По-человечески их можно понять. Советская юдофилия характеризовалась келейностью, индивидуальным подходом, но ни в коем случае не массовым. Часто среди тех, кому тот или иной юдофил помогал преодолевать барьер, как тогда говорили, «пятой графы», оказывались их друзья, или знакомые друзей, или знакомые знакомых. Но, разумеется, преодолеть воздвигнутые государством высокие антисемитские стены никаким юдофилам было ни под силу.

 

Лично мне повезло. На моем жизненном пути юдофилы встречались. По правде говоря, реже, чем юдофобы, и это понятно, с учетом того, где и в какое время мы жили. Но ведь открытая демонстрация любой степени юдофильства в стране, в которой плохо закомуфлированный государственный антисемитизм десятилетиями составлял одну из сущностей внутренней политики, значила едва ли не вызов этому самому государству.

 

Все понимавший Иван Григорьевич

 

И сегодня у меня нет ни малейшего сомнения, что Иван Григорьевич Клабуновский (1896-1980) мог помогать людям преодолевать серьезнейшие препоны. Моя мама, Зоя (по документам правильно Соя) Захаровна Трейберман, была участковым врачом в поликлинике, располагавшейся в одном из переулков Таганки (центр Москвы), а Иван Григорьевич с женой жили именно в том доме, который находился на территории этого участка. Так что наша семья познакомилась и подружилась с супружеской парой Клабуновских через мою маму.

 

Я только собирался поступать в медицинский институт, когда меня предупредили, что может возникнуть «негативная ситуация», напрямую не зависящая от багажа тех знаний, с которыми я приду на вступительные экзамены. Так и случилось! На экзамене по моей любимой химии я не добрал балла. Замечу, что по «каким-то причинам» я сдавал химию дольше всех, и, пока не получил в руки экзаменационный листок (его мне вручили в коридоре через четверть часа после завершения экзамена), был в полной уверенности, что заслужил самую высокую оценку.

 

В ситуации, подобной моей, в те самые времена оказывалось немало абитуриентов еврейского происхождения. В главе «Как легкие волны...» из книги воспоминаний видного израильского поэта и писателя Марка Израилевича Вейцмана, описывается, в частности, его поступление в Черкасский педагогический институт (ныне Черкасский педагогический университет имени Богдана Хмельницкого) на физико-математический факультет.

 

«... Справившись со смехотворно легкими вопросами и задачей экзаменационного билета, - пишет Вейцман, - на устном экзамене по математике получил я какую-то странную дополнительную задачу, как выяснилось позже, - по начертатльной геометрии, которая, как известно, в школе не изучается». Меня же на экзамене по химии попросили написать формулы соединий, которые тоже в школе не изучались. И самое интересное, я, давно увлеченный этой наукой, их написал, но потом что-то в них исправил. «С двумя преподавателями института, экзаменовавшими меня, - продолжает делиться воспоминаниями Марк Израилевич, - я, все-таки поступив в него, демонстративно не здоровался в течение пяти лет, а они при встрече о мной отводили глаза». Но, как оказалось, толика совести у одного из заваливавших абитуриента-еврея на физмат все-таки пробудилась. Правда, когда он крепко выпил. Вот как вспоминает об этом Вейцман: «...на выпускном вечере один из них, сильно подвыпивший, подошел ко мне со словами: «Извини, друг! Мы с N, конечно, виноваты перед тобой, но пойми и ты нас – перед экзаменами нам велели; «Валите, сами знаете кого! Вот мы и валили». Валили не только они. И не только в провинциальных Черкассах знали, кого валить.

 

Мое расстройство из-за потери балла на вступительном экзамене по химии было велико! Юность склонна к обобщениям на скорую руку! О получении образования в медицинском вузе мне уже и думать не хотелось. Только благодаря Ивану Григорьевичу я стал студентом биолого-химического факультета вначале Московского государственного заочного педагогического института, а затем факультета с таким же названием Московского государственного педагогического института (МГПИ) имени Ленина.

 

Иван Григорьевич обладал огромным авторитетом в советской педагогике. Ему довелось работать еще с Анатолием Васильевичем Луначарским, первым наркомом просвещения РСФСР. Среди должностей, которые занимал Клабуновский - директор Центрального института повышения квалификации учителей в 1932−36 гг., начальник Управления высшей школы Наркомпроса в 1939−44гг. И.Г.Клабуновский был энциклопедически образованным педагогом. И это при том, что в 1919 году он вынужден был прервать свое обучение на филологическом факультете Московского университета. Несмотря на формальное отсутствие высшего образования, Иван Григорьевич защитил кандидатскую диссертацию, стал профессором. Под его руководством было защищено около 50 кандидатских и - обращаю внимание! - докторских диссертаций.

 

Иван Григорьевич Клабуновский был благороднейшим человеком. Такие люди -юдофилы по определению. Советский и американский писатель Сергей Довлатов трактовал благородство как готовность действовать наперекор собственным интересам. Конечно же, благородных людей слишком много не бывает.

 

Не всех сковывал страх

 

Несомненно, нужны пояснения. Допускаю, что во всех слоях советского общества немало граждан «не одобрямс» смрадный душок антисемитизма, веявшего из всех пор государственных и партийных структур самой большой страны мира. К слову, других структур в «стране победившего социализма» просто не существовало. Но между «не одобрямс», иначе говоря, «молчанием в тряпочку», и «слово молвить», то есть «вякать», или тем более что-то делать против явления дискриминации по признаку национальности, как говорил классик, «дистанция огромного размера». Не у всех в принципе порядочных людей доставало мужества пройти эту дистанцию.

 

В Институте истории естествознания и техники (ИИЕиТ) имени С.И. Вавилова по причинам, которые в принципе лежат на поверхности, работать мне не довелось. Тем не менее, именно в этом авторитетном академическом учреждении я защитил диссертацию по историко-химической тематике. Опять же без очной или заочной аспирантуры – туда даже моих документов не пожелали принять.

 

И это при том, что свою рекомендацию мне дал выдающийся советский ученый Степан Афанасьевич Балезин (1904- 1982), основатель научной школы ингибиторов (замедлителей) коррозии, лауреат Сталинской премии, заслуженный деятель науки РСФСР. На биолого-химическом факультете МГПИ профессор Балезин в 1938-1980 гг. заведовал кафедрой общей и аналитической химии. Не могу не сказать, что он был душевным и понимавшим тогдашнюю ситуацию человеком. Его жена, Тамара Иосифовна Балезина (в девичестве Каплун, 1913- 2010), видный ученый-микробиолог и вирусолог, вошла в историю науки как соавтор создания отечественного пенициллина и интерферона.

 

С.А. Балезин предлагал мне работу на своей кафедре, но мне хотелось заниматься историей науки. О предложении Балезина я поделился с Иваном Григорьевичем Клабуновским. Они оказались, если не друзьями, то коллегами по минпросу РСФСР. Научные интересы Степана Афанасьевича лежали не только в экспериментальной химии, но также в педагогике и философии науки. В свою очередь, Степан Афанасьевич дружил с Александром Сергеевичем Федоровым (1909 – 1996), заместителем директора ИИЕиТ. Осенью 1970 года с рекомендательным письмом от Балезина я пришел к А.С. Федорову. Он встретил меня вполне радушно и искренне хотел взять в аспирантуру. Его усилия успехом не увенчались. Но именно Федоров без проволочек «провел» меня в «соискатели» и в дальнейшем помогал с публикациями.

 

Статус готовивших диссертации без аспирантуры звучал несколько комично - «соискатель». Если иметь ввиду евреев, «соискавших» научные степени в СССР, то разве не к нам и не ко мне лично относились знаменитые строки великого Лермонтова: «Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?». Тогда до берегов «исторической родины» далековато было...

 

Одним из моих оппонентов на защите был Георгий Владимирович Быков (1914 -1982), один из самых выдающихся историков химии прошлого века. Его труды по истории органической химии считаются классическими. Конечно, мне безмерно повезло. И не только потому, что коллегой по сути начинающего историка науки, каким я тогда и являлся, стал маститый ученый. На дворе стояли годы, позже названные застойными, я учительствовал в школе (мои предметы – химия, биология, английский язык) и заочно получал второе высшее образование на факультете иностранных языков Московского областного педагогического института имени Крупской.

 

В практическом смысле «соискательство» по истории науки означало работу в библиотеках. Научный зал нынешней Государственной российской библиотеки (бывшей «Ленинки») практически стал моим вторым домом. Реже я удостаивал своим присутствием Научную библиотеку МГУ имени Ломоносова, которая носила собственное отдельное «имени» - Максима Горького. Конечно же, несмотря на все сложности своего бытия, я не мог пропускать научные конференции и семинары в ИИЕиТ. Не будучи букой, свел знакомство со многими известными и не совсем таковыми учеными. В частности, к моим друзьями могу отнести Виктора Абрамовича Крицмана (1939- 2011) и Вадима Львовича Рабиновича (1935-2013). Они были видными исследователями. Первый стал доктором химических наук, эмигрировал в Германию, где и скончался. Второй – на момент нашего знакомства кандидат химических наук, позже защитил диссертацию на степень доктора философских наук. Область интересов Вадима Львовича была история алхимии и философия науки. И еще он был блестящим поэтом, автором нескольких поэтических сборников. Тем не менее, в научном плане их трудно сравнивать с Г.В. Быковым, который в области истории химии остается «глыбой».

 

Бей антисемитов, спасай Россию!

 

И надо же было такому случиться, что бывшие в течение многих лет друзьями Крицман и Рабинович рассорились, что называется «вусмерть». Лично мне Крицман объяснял возникший конфликт тем, что он не корректно процитировал (по его словам «не закавычил») отрывок из какого-то вторичного источника в одной из написанных им глав книги об итальянском химике Станислао Канниццаро. Эта книга под авторством Быкова и Крицмана вышла в Москве в издательстве «Наука» в 1972 году. Нельзя исключить и личные мотивы возникшей непрязни между двумя тогда еще молодыми кандидатами химических наук, хотя полностью прояснять их вряд ли стоит. Важно другое - Георгий Владимирович, человек очень страстный, занял сторону Крицмана, который при поступлении в ИИЕиТ был его аспирантом, а потом соавтором нескольких книг.

 

Как-то раз нешуточный спор между Рабиновичем и Крицманом разгорелся в присутствии Быкова непосредственно в кабинете, который занимал сектор истории химии. Слово за слово и блестящий острослов Рабинович сказал нечто такое, после чего Быков запустил в него стулом. К счастью, промахнулся! Вероятно, бросок предметом канцелярской мебели явился апогеем возникшего противостояния. Затем главные зачинщики скандала утихомирились и разошлись.

 

В кабинете остались Быков, машинистка, кто-то из младших научных сотрудников и –здесь прошу особого внимания!- «некто» из партийного руководства института. И этот партийный «некто» (фамилию которого называть не буду), желая потрафить крупному ученому и не будучи в состоянии сдержать свой антисемитский зуд, говорит Георгию Владимировичу: «Надо бы хорошeнько проучить жидовскую морду Рабиновича!». Ну что тут можно сказать? Потерял бдительность институтский партиец! Ибо едва он успел закончить свою подлую фразу – об этом мне рассказывала та самая задержавшаяся в кабинете машинистка – как получает в пятак сильнейший удар кулаком! Быков был не только выдающимся ученым, но и неплохим спортсменом. Рука у него была тяжелая! Понятно, что Георгий Владимирович, выступая в защиту Крицмана против Рабиновича, совершенно не имел ввиду их национальности! Тем более, что они были соплеменниками.

 

Однажды мне сказали, что академик Николай Константинович Кочетков (1915—2005), блестящий ученый, многолетний директор Института органической химии имени Н.Д.Зелинского, в разные годы не без риска для собственной карьеры оказывавший поддержку ученым, третируемыми юдофобами, с предубеждением относится к Г.В. Быкову. Причина такого отношения лежала в противостоянии Георгия Владимировича на рубеже 40- 50-х гг. некоторым идеям теории химического строения на базе, так называемой «теории резонанса», выдвинутой американским химиком Лайнусом Полингом. Эти идеи были поддержаны выдающимися советскими учеными Яковом Кивовичем Сыркиным (1894-1974) и Миррой Ефимовной Дяткиной (1915 – 1962), евреями по происхождению.

 

«Теория резонанса» советскими партийными идеологами так долго считалась «реакционной», что в первом издании моего перевода на русский язык «Краткой истории химии» известного американского писателя-фантаста и популяризатора науки Айзека Азимова, вышедшего первым изданием в московском издательстве «Мир» в 1983 году, глава «Теория резонанса» была безжалостно выкинута бдительными редакторами. Мне удалось ее восстановить в двух последующих переизданиях в петербургском издательстве «Амфора» соответсвенно в 2000 и в 2002 годах. Не могу здесь же не заметить, что мой перевод был украден неким Вячеславом Абашкиным и издан в том же 2002 году в московском издательстве «Центрполиграф». Таким образом, в 2002 году возникла почти анекдотическая, но отнюдь не смешная ситуация: в российских книжных магазинах продавалась в одном и том же переводе на русский язык «Краткая история химии» Айзека Азимова с указанием разных переводчиков и разных издательств.

 

Вот каким непрофессионализмом отличались совсем недавно (о сегодняшней ситуации ничего сказать не могу) российские издатели! Ведь достаточно было глянуть в любую библиографию Азимова и предыдущие издания «Краткой истории химии» в моем переводе на русский тут же стали бы очевидны! История весьма неприглядная! Она выходит за рамки декларированной темы настоящей публикации и желающих узнать подробности отсылаю к журналу «Химия и Жизнь», в котором в 2010 году (№10) ситуация уворовывания моего перевода описана более детально.

 

Что же касается Георгия Владимировича Быкова, то в начале 50-х гг. он искренне не принимал «теорию резонанса», которая выбивалась из классической теории строения. И никакого «еврейского следа» в этом неприятии, по крайней мере, со стороны Быкова, не было и в помине. В те же годы против этой теории и ее самых выдающихся последователей Сыркина и Дяткиной выступали даже их прямые ученики: будущий академик Олег Александрович Реутов и профессор Владимир Михайлович Татевский. Если судить по тогдашним выступлениям в научной и околонаучной печати весьма критически относились к «теории резонанса» академики Бонифатий Михайлович Кедров и даже президент АН СССР в 1951 – 1961 гг. химик мировой величины Александр Николаевич Несмеянов.

 

Видный биофизик и историк науки Симон Эльевич Шноль в главе «Атака на химию» своей книги «Герои и злодеи российской науки» (Москва: Крон-Пресс, 1977) пишет: «.А главные обвиняемые отделались довольно легко. Я.К.Сыркина и М.Е.Дяткину выгнали из университета (где Сыркин заведовал кафедрой теоретической химии). Но он остался заведующим кафедрой физической химии в Институте тонкой химической технологии имени Ломоносова. А много лет спустя даже был избран в академики». В итоге и такой блестящий ученый как Дяткина тоже не осталась без работы. По воспоминаниям профессора химии Анны Александровны Тагер, «Миpра Ефимовна Дяткина впоследствии работала в Институте общей и неорганической химии имени Н.С. Курнакова АН СССР».

 

Укатали сивку крутые горки

 

Послеоктябрьская Россия начиналась вроде как с противостояния антисемитизму, даже противоборства с ним. Правда, противостояние это было с элементами бесовства, выдаваемого за пролетарский подход к культуре.

 

В 20-е гг. прошлого века идиш в стране Советов расцветал. Появлялись театры, в которых играли на этом языке. Вольготно в плане возможности писать и издаваться на родном языке почувствали себя идишистские писатели и поэты. «Цветение» идиша заморочило голову даже тем, кто обустраивался в «Эрец Исраэль, и они на свою погибель вернулись в страну своего рождения. Бесовство же заключалось в том, что иврит в СССР был объявлен «реакционным языком» и фактически запрещен. Дальше – больше! Крутые советские горки катились то медленно, то быстро, но в итоге докатились до махрового антисемитизма. «Золотая пора советского идиша» завершилась кровавыми расправами с лучшими представителями еврейской культуры и литературы.

 

В 1984 году, отдыхая в Железноводске, я познакомился с удивительным человеком – Виктором Михайловичем Василенко (1905 – 1991), доктором искусствоведения, профессором МГУ имени Ломоносова. И еще – Виктор Михайлович был замечательным поэтом. Ко времени нашего знакомства он успел издать свой единственный прижизненный поэтический сборник «Облака» (Москва: Советский писатель, 1983).

 

Профессор Василенко прожил интересную, но трудную жизнь. Его арестовали 24 августа 1947 года, по так называемому «делу Даниила Андреева», с которым Василенко дружил. Даниил Андреев, философ и писатель, автор мистического сочинения «Роза мира» – сын писателя Леонида Андреева, также был арестован в 1947 году. Обоим вменили в вину стандартный по тем временам бред и приговорили к 25 годам заключения с последующим поражением в правах на пять лет. Девять лет Виктор Михайлович провел в лагерях Инта—Печора и Абезь—Воркута. После реабилитации продолжал преподавать в МГУ. В беседе со мной Виктор Михайлович рассказывал о своих солагерниках, среди которых он выделил Самуила Галкина (1897 – 1960), известного еврейского поэта, драматурга и переводчика, писавшего на идише. В частности, Галкин перевел на идиш пьесу Шекспира «Король Лир». Рассказывая о Галкине, Виктор Михайлович сделал такое обобщение: «Среди евреев, сидевших со мной в лагере, не было ни одного стукача, а Галкин был самым мужественным человеком, какого я встречал в своей жизни». Замечу, что Василенко сидел в сталинских лагерях с такими выдающимися деятелями культуры и литературы как С.Д. Спасский, Н. Н. Пунин, Л. П. Карсавин, которые никогда не были замечены в каких-либо проявлениях шовинизма. Тем не менее, и сегодня я удивляюсь «определению», которое Василенко дал себе, как «православному юдофилу». Больше таких определений не давал себе никто из моих знакомых. Правда мне говорили, что «православным юдофилом» считался академик Дмитрий Сергеевич Лихачев.

 

Рубеж конца 40-х – начала 50-х гг. ХХ века вполне можно характеризовать как эпоху насаждения сталинской кликой в советском обществе нравственного одичания. Разливанное море юдофобства вылилось в уничтожение еврейской культуры, «дело врачей», гонения на биологические науки. Про химию и физику партийные идеологи тоже не забывали. Но как-то у них не очень получалось. С физиками, ответственными за «атомный проект», вообще опасно было связываться. Что касается химии, то, так или иначе, критика той же «теории резонанса» и ее советских адептов не носила характер оголтелости и бешенства, с которой советские идеологи во главе с основателем псевдонаучного направления Трофимом Денисовичем Лысенко обрушивались на генетику. Юдофобский подтест всегда и во всем ощущался, но в случае с химией он нивелировался выдающимися представителями этой науки, которые, не выступая против «генеральной линии партии», на самом деле, саботировали смертельный пафос приписывания антисоветчины коллегам, так или иначе подвергаемым остракизму.

 

В те непростые времена идеологической борьбы с «теорией резонанса» Юрий Андреевич Жданов (1919 – 2006) заведовал Отделом науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) — КПСС. Понятно, что к занимавшим такие посты в советское время сегодня отношение не может быть однозначным. И это по меньшей мере. С учетом же того, что Юрий Андреевич был сыном Андрея Александровича Жданова (1896 – 1946), одной из мрачнейших политических и государственных фигур послевоенной сталинщины и отнюдь не юдофила, эта «неоднозначость» определяется только отрицательно. В общественном сознании дети за отцов все-таки отвечают. У меня же нет никаких сомнений в том, что по мере своих возможностей Юрий Андреевич Жданов спускал на тормозах нападки на неблагонадежных химиков и представителей других наук. Напомню, что именно Ю. А. Жданов поддержал борьбу советских генетиков с апологетами лысенковской биологии.

 

Никто иной как Юрий Андреевич помог с защитой диссертации по теме, признанной по-началу едва ли не «диссертабельной», Евгению Гавриловичу Мермельштейну, выпускнику двух факультетов Ростовского государственного университета ( РГУ) - историко-филологического в 1958 году и химического в 1965 году.

 

В определенном смысле Ю. А. Жданов оказался причастным и к моей научной судьбе. С ним, его женой Таисией Сергеевной и сыном Андреем я познакомился летом 1974 года в Пятигорске, в санатории с не очень оригинальным по тому времени названием - «Ленинские скалы». Действительно, мы отдыхали в одном санатории, но апартаменты, понятное дело, были совершенно разными. Тем не менее, у нас было несколько встреч. Говорили мы только о химии. Я сообщил тогда уже члену-корреспонденту АН СССР, ректору Ростовского университета, председателю Северо-Кавказского научного центра, видному химику- органику, Жданову, что тема моей диссертации - «Развитие представлений о строении моносахаридов». Но эти самые моносахариды, иначе простые сахара, то есть глюкоза, фруктоза и друге «озы», исследовались в лаборатории, которой на Химическом факультете РГУ, руководил сам Жданов. И лично он предложил свою лабораторию в качестве «ведущей», то есть оппонирующей организации для моей диссертации, тогда еще не завершенной.

 

Но случился «прокол». За два месяца до моей защиты Жданов заболел. О его болезни я узнал за полторы недели до назначенной даты защиты. Позвонив на кафедру химии природных соединений (КХПС) химфака РГУ, узнаю, что Юрию Андреевичу проведена операция (если мне не изменяет память, по поводу аппендицита и в больнице города Минеральные Воды), а моя диссертация, которая заранее была переслана на КХПС... потеряна. Не теряя времени, бросаю все и с еще одним экземпляром диссертации вылетаю в Ростов– на–Дону. Каково же было мое удивление, когда на столе кандидата химических наук (к.х.н.) Георгия Александровича Корольченко (1930-2003), представившегося «замещающим» Юрия Андреевича, вижу... свою диссертацию. В замешательсве и с нехорошим предчувствием, но все же, надеясь, что диссертация всего-навсего затерялась, а потом нашлась, задаю естественный вопрос о получении рецензии-отзыва, без которого защита состояться не могла.

 

И какой я получаю ответ? Во-первых, хамский. В том смысле, что «им» (кому «им»? не уточнялось) не нужна никакая история химии, и тем более «однообразные заезжие историки». Тут же прошу Корольченко уточнить использованный им термин «однообразные». Мне заявили, что я ослышался - к.х.н. Корольченко сказал «разнообразные».

 

Во-вторых, Корольченко не сразу согласился провести обсуждение диссертации среди сотрудников КХПС. Но после моих настояний такое обсуждение состоялось. Я выступил с кратким докладом по теме диссертации. Как мне показалось, мой доклад приняли хорошо. В ходе прений одна из сотрудниц кафедры, назвала мою диссертацию «прорывом в понимании развития химии сахаров». Конечно, я был тронут такой оценкой и ожидал положительной рецензии. Но при отъезде получил отзыв, в которой содержалось много хвалебных слов, но в конце одним предложением фактически все перечеркивалось и диссертации в целом давалась отрицательная оценка. Не веря своим глазам, несколько раз перечитывал отзыв. Как могло втереться в двустраничную хвалебную рецензию заключительное предложение, полностью опровергающее весь смысл предыдущих. Такое коварство меня потрясло! Неожиданно на выходе из лаборатории ко мне подошла та самая сотрудница, которая на собрании назвала мое исследование «прорывам», и сказала, что Юрий Андреевич Жданов все еще лечится в больнице и просит меня ему позвонить. Она же передала мне и номер телефона, установленного в его палате. Естественно, я позвонил. Юрий Андреевич, понятное дело, был информирован о происшедшей со мной «передряге». Зная «слабые и сильные стороны» своих сотрудников, он посоветовал мне перенести дату защиты и дождаться его возвращения на работу. Здесь же замечу, что многие исследователи в области точных и естественных наук высокомерно относятся к истории науки, не знают ее и не понимают. Крупный советский историк математики Адольф Павлович Юшкевич (1906 – 1993), отвечая в одном из интервью на вопрос «Каковы были ваши отношения с русскими математиками, например, с A. Н. Колмогоровым?», ответил так: «Вообще говоря, отношения ученых к истории соответствующих дисциплин были и остаются различными. Некоторые вовсе не интересуются историей науки, разве что анекдотами из жизни великих людей. Но еще в классической древности имелись ученые и философы, интересовавшиеся историей науки и серьезно занимавшиеся ею»

 

Что же касается Ю.А. Жданова, то он относился именно к тем ученым, которые интересовались как историей, так и философией науки. Он был не только доктором химических наук. Еще в 1948 году Юрий Андреевич окончил аспирантуру Института философии и защитил диссертацию на степень кандидата философских наук по теме «Понятие гомологии в органической химии». Немаловажно, что его научным руководителем был упоминавшийся выше философ и историк науки академик Б.М. Кедров. К слову, также кандидат химических наук и доктор философских.

 

Главное – не сдаваться!

 

Известный ученый Юрий Петрович Петров, интересы которого лежат в сферах теории управления и истории науки, в «Записках профессора» в главе «Три защиты докторской диссертации» пишет о своем «печальном рекорде», как он считает, «достойным, наверное, книги Гиннеса». И в самом деле, этому ученому пришлось трижды защищать одну и ту же диссертацию по причинам, с одной стороны, бюрократических препонов, с другой – выстраемых психологических, точнее склочных, барьеров. К бюрократическим Юрий Петрович отнес отработанную «технологию отказов» руководства институтов, которые не желали «заморачиваться» со слишком инновационными по темам диссертациями. К склочным – нередко закулисные противостояния группировок (профессор Петров называет их «партиями») в научном сообществе. В связи с ними он пишет: «При защите докторских диссертаций обе «партии», прежде всего, прикидывали – на чью сторону встанет новый доктор наук». Ю.П. Петров откладывания защиты называет «неудачами». По его словам, они его «огорочали», но сдаваться ему «не хотелось».

 

Моя ситуация, имевшая совсем другую подоплеку, была жестче. Перенос даты или отмена защиты диссертации для меня означал уход от борьбы. На такой шаг я пойти не мог. Поэтому на защиту вышел с двумя прекрасными отзывами оппонентов - доктора химических наук Г.В.Быкова и кандидата химических наук Людмилы Ивановны Линевич, известного специалиста по химии сахаров. За всю историю защит диссертаций в ИИЕиТ никто не выходил на защиту с отрицательным отзывом оппонирующей организации. В принципе такой «выход» и сегодня расценивается едва ли не как «прилюдное самоубийство». И хотя защита далась мне не легко, более двух третей членов Ученого Совета проголосовали за присуждение мне научной степени. Конечно, огромную роль сыграл авторитет оппонентов.

 

Однако радоваться мне долго не пришлось. Вскоре в ИИЕиТ пришло письмо из ВАКа (Всесоюзной аттестационной комиссии при Совете министров СССР), поставившей под сомнение присуждение мне научной степени. Отрицательный отзыв из РГУ сыграл свою роль! Мне предлагалось сдать экзамен по органической химии для выпускников химических факультетов университетов. Предложение, конечно, замечательное! Ничего не скажешь! Но как его осуществить? С кем договариваться? На химфаке МГУ имени Ломоносова меня долго не могли понять. Беспрецедентный случай! Защитивший на Ученом Совете академического института «соискатель» (вроде как уже бывший!) должен вновь становиться студентом последнего курса?! Но что делать? Не отступать же!

 

Нашел экзаменаторов! Создали комиссию. Экзамен сдал на отлично. Иначе и быть не могло: органическую химию я знал отменно. Соответствующий документ переслали в ВАК. И что? Победа? Нет, конечно! Упоминавшийся выше профессор Ю.П. Петров, трижды защищавший докторскую диссертацию, в своих воспоминаниях пишет: «...опасным «кругом ада» был ВАК. Недоброжелатели диссертанта после его успешной защиты обязательно писали кляузу в ВАК, тот назначал комиссию для разбора кляузы. Если комиссия принимала решение в пользу диссертанта, то писалась жалоба на пристрастность комиссии — и всё это часто затягивалось на многие годы».

 

Итак, получаю очередное письмо из ВАКа. Мне предлагают... вновь защищаться! Вновь! Но уже на Экспертном Совете по химии самого ВАКа. Это был, конечно, удар! Но и здесь отчаяние меня не охватило! Боевой азарт буквально поглотил меня, когда я узнал, что такая же история случилась в свое время с докторской диссертацией по химии Георгия Владимировича Быкова! Такой «параллелью» я даже возгордился!

 

У защиты на экспертных советах своя специфика. Она труднее уже потому, что в принципе на таких советах диссертации скорее не защищаются, а «отстаиваются». Отношение к ним заведомо подозрительное. Экспертную оценку осуществляют ученые в большинстве своем в рангах академиков и членов-корреспондентов. Понять специфику таких «отстаиваний» мне больше всего помог мой друг доктор химических наук Эдуард Григорьевич Розанцев, выдающийся химик, специалист в области прикладной биотехнологии.

 

Моими оппонентами непосредственно на защите в ВАКе были академики Николай Серафимович Зефиров (1935 -2017), специалист в области синтеза и математической химии, и Василий Владимирович Коршак (1909 – 1988), главный редактор журнала «Высокомолекулярные соединения». Исследования Коршака лежали в сфере моих научных интересов и с ним заочно я был знаком благодаря тогда еще будущему члену-корреспонденту АН СССР, видному физико-химику Петру Павловичу Шорыгину (1911 – 2009). Уже после всех заморочек с моими «защитами», в московском издательстве «Знание» в 1985 году вышел написанный мной биографический очерк, посвященный его отцу, академику Павлу Полиевктовичу Шорыгину (1881- 1939).

 

На защите в мою поддержку выступил и специально приглашенный ваковскими экспертами авторитетный историк химии Николай Александрович Фигуровский (1901 – 1986). Правда, поддержал меня он «с подачи» Георгия Владимировича. Об этом мне рассказывал сам Быков, по словам которого Н.А. Фигуровский не сразу определил свою позицию в отношении моей диссертации. Тем не менее, Фигуровский, занимавший в 1956- 1962 гг. пост директора ИИЕиТ, профессор МГУ имени Ломоносова, был высоким профессионалом в области истории химии и настоящим экспертом. Защита в ВАКе была не долгой. Все-таки выдающимся химикам была очевидна новизна и глубина представленного мной исследования. Мое краткое сообщение по теме, несколько профессиональных вопросов и... поздравления.

 

Позже один из ваковских экспертов, пригласивший меня оппонировать диссертацию своего аспиранта, признался, что все они были удивлены моей «принудительной многоступенчатой защитой». При этом он назвал меня «бойцом».

 

В моей памяти остались многие встречи с дорогим моему сердцу Георгием Владимировичем Быковым. Он жил в коммунальной квартире, в центре Москвы, в Потаповском переулке. Помнится, мы с ним шли к нему домой пешком со Старопанского переулка, где многие годы на втором этаже располагался ИИЕиТ, и беседовали обо всем на свете. Но больше всего, конечно, об истории химии. Кстати, в том же здании ИИЕиТ до разгрома еврейской культуры располагалась и редакция еврейской газеты «Дер Эмес» (в переводе с идиша «Правда»).

 

За пару лет до смерти Г.В. Быков переехал в район между станциями метро «Рязанский проспект» и «Ждановская» (ныне «Выхино»). В этом же районе я жил с семьей до репатриации в Израиль. Поэтому в последние годы жизни Быкова мы имели возможность встречаться чаще.

 

Когда Георгий Владимирович неожидано умер, его младший сын Сергей (он сравнительно недавно погиб в автокатастрофе) сообщил мне, что отец просил меня принять его научное наследство: книги, журналы, статьи. На основании всех этих материалов и личных встреч я написал очерк о жизни и творчестве Г. В. Быкова, опубликованный в «Вопросах истории естествознания и техники» к 90-летию со до рождения.

 

Еще одним несомненным юдофилом в ИИЕиТ был доктор химических наук профессор Владимир Иванович Кузнецов (1915 – 2005). С ним у меня связана особая история. В 80-е годы, занимаясь интенсификацией среднего образования, поиском современных форм обучения, я создал программу по новому школьному предмету, который назвал «История науки и культуры». Этот курс печатался в течение года в номерах журнала «Народное образование».

 

В той части курса, которая касалась мировой литературы, упоминался Шолом Алейхем. Если не ошибаюсь, великого еврейского писателя я упомянул и в одной из своих статей на те же педагогические темы в статье, опубликованной в газете «Советская Россия». И надо же такому случиться, что в ответ на эти публикации среди множества доброжелательных откликов я получил несколько антисемитских. Этим пасквилянтам не нравилось именно упоминание Шолом-Алейхема. Запомнилась фраза одного из них: «Автор распространяет в России идеи Шолома». В принципе я никогда не отвечаю на любого рода бред. Но совершенно случайно об этих «отзывах» узнал Владимир Иванович. Тогда я попросил его дать отповедь антисемитским писакам, выразить мнение настоящего русского ученого. И такую отповедь В.И. Кузнецов дал, написав заметку-отклик «Не забудьте вымыть руки!», опубликованную в «Международной еврейской газете», которую в то время возглавлял Танкред Григорьевич Голенпольский (1931 – 2015).

 

«Для русского нет «еврейского вопроса»: это — русский вопрос»

 

Г.В. Быков, Ю.А. Жданов, В.И.Кузнецов, Н.К.Кочетков, Э. Г. Розанцев, П.П Шорыгин, С.А. Балезин - выдающиеся советские и российские химики. Они и многие другие представители этой области знания разных национальностей и разной научной величины обладали, если пользоваться химической терминологией, юдофильной валентностью. Иными словами, их отличительной чертой была способность понимать уязвимость коллег-евреев по причине неизживаемого антисемитизма, имеющего тенденцию из «душка» время от времени превращаться в зловоние. Если не противостоять этому зловонию, то оно ведет к нравственному одичанию, развенчанию человека с человечностью и может превратить немалое количество людей в ублюдков.

 

Видный русский политический деятель, адвокат, меньшевик, министр юстиции Временного правительства Павел Николаевич Малянтович (1869, Витебск, – расстрелян в Москве по постановлению Военной коллегии Верховного суда СССР 22 января 1940 года) в статье «Русский вопрос о евреях»: из доклада, читанного автором под тем же названием в Москве 10 января 1915 года и затем в Петрограде и Одессе, горячо выступая против антисемитов, декларировал: «... борьба за еврейское равноправие для русского человека есть свое дело, подлинное национальное дело первейшей важности... Для русского нет «еврейского вопроса»: это — русский вопрос. И потому для его разрешения не нужно любить евреев, можно даже их ненавидеть. Нужно только любить себя, свою родину, свой народ».

 

Верно сказано! Юдофоб – враг, прежде всего, своего народа. И в самом деле, давать достойный отпор антисемитской кодле - святая обязанность представителей титульной нации. С сожалением константирую: сегодня против откровенных и закамуфлированных юдофобских выпадов в СМИ выступают только сами евреи.

 

Замечательный русский советский писатель Константин Георгиевич Паустовский в воспоминаниях из гимназических лет писал: «Была весна 1912 года, перед экзаменами в саду была устроена сходка. На нее созвали всех гимназистов нашего класса, кроме евреев. Евреи об этой сходке ничего не должны были знать.

 

На сходке было решено, что лучшие ученики из русских и поляков должны на экзаменах хотя бы по одному предмету схватить четверку, чтобы не получить золотой медали. Мы решили отдать все золотые медали евреям. Без этих медалей их не принимали в университет».

 

Замечу, что 1912 год – время роста официального российского юдофобства. Дискриминация иудеев усилилась. В частности, в 1912 году был установлен запрет на производство в офицерские звания крещеных евреев, их детей и внуков. Таким образом еврейство в Российской империи стало определяться по этническому признаку. Крещеных евреев и их детей перестали принимать в Военно-медицинскую академию. В изданных в 1912 г. дополнениях к «Правилам о приеме в кадетские корпуса», запрещалось зачислять в них детей еврейского происхождения, даже если крестились их отцы или деды. Так что русский царизм, успевший развернуть преследования евреев не только «за веру», но и «за кровь», - несомненная предтеча германского нацизма.

 

Паустовский и его-друзья гимназисты, перешагнувшие через личные интересы, решили помочь своим еврейским однокашникам. Они сохраняли честь русского ученичества и студенчества. Определенно, эти молодые люди выросли в настоящих русских интеллигентов и истинных патриотов. У меня нет ни малейшего сомнения, что отмеченные в этом очерке известные и не очень деятели науки и культуры – повзрослешие люди той же человеческой породы, к какой принадлежали гимназисты, упомянутые Константином Паустовским.

 

Процитированный мной выше израильский поэт и писатель Марк Вейцман вспоминает: «Редакторы ряда изданий просили: «Возьми псевдоним! Ну что тебе стоит! Мы хотим дать твои стихи, но начальство их под твоей фамилией не пропустит». Речь идет о юдофобском начальстве в СССР, стране, провозглашавшей равенство и братство народов, которое существовало только на бумаге! В одном из шутливых стихотворений упоминавшегося выше блестящего поэта и ученого Вадима Рабиновича есть такие строки:

 

«Фамилию мою анекдотичную

Иные полагают неприличною.

Встречаются порой такие сволочи,

Кому невыносимы рабиновичи».

 

«Таких сволочей» во всех уголках нашей планеты - «вагон и маленькая тележка». Хватает их и в самой большой стране мира. Но в наши дни информационных технологий часто их вроде как не замечают. Опасная тенденция! Ибо юдофобство – всегда призыв к ненависти, которая может только убивать. Во все времена в России находились люди, соблюдавшие моральную гигиену, и «таким сволочам» противостоявшие. Понятно, что «юдофильной валентностью» обладают не только ученые.

 

Тенденция юдофильства не должна прерваться в обозримое время. В далеком будущем, если исчезнет юдофобство, то и юдофильство перестанет быть актуальным. В этой связи вспоминаю дорогую Ксению Григорьевну Руденко, врача, русскую женщину, жену моего двоюродного деда Андрея Осиповича Трилесского (Абрама Иосифовича Трейбермана), младшего брата моего деда по маме Зуся Иосифовича Трейбермана, замученного украинскими подручными нацистов в 1941 году. С тетей Ксенией (тетей Сеней - мы ее так звали) дядя Андрей (вслед за мамой мы обращались к нему именно так), рядовой русской Императорской армии, познакомился в госпитале, в котором он лежал, получив ранение в 1915 году. Дядя Андрей и тетя Сеня прожили вместе более полувека. Здесь же замечу, что на фронтах Первой мировой войны воевал и мой родной дед и еще один двоюродный дед – Хиль Трейберман. Мой дед попал в немецкий плен и вернулся домой только через семь лет. Хиль погиб. Получив известие о гибели сына, мой прадел Иосиф повесился.

 

Запомнились два афоризма, высказанные тетей Сеней. Первый: «Блат выше Совнаркома». И второй: «При коммунизме антисемитизм перестанет цвести, но запашок останется». Если жена моего двоюродного дедушки права, то юдофильству следует пожелать долгой-предолгой жизни.

 

* * *

 

Фотографии Йоси Бирнбаума

 


Обсудить на форуме

 

Страница 1 из 1
ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц
copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.