English   Hebrew   
автор лого - Климентий Левков
Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
Научно-
исследовательский центр «Русское еврейство в зарубежье»

Программа
мероприятий
Культурного центра отдела абсорбции

5779 ГОД ПО ЕВРЕЙСКОМУ КАЛЕНДАРЮ

«Начало нового года и месяца тишрей - с вечера, 9 сентября 2018 г. Следуя еврейской традиции подготовка к новому году (Рош ашана) начинается в месяце элуль, в котором подводятся итоги прошедшего года, когда человек проводит работу над содеянным им, и, признавая совершенные им ошибки, берет на себя обязательства их не совершать впредь. Произносимые в период, предшествующий Рош-ашана, молитвы "Слихот" призваны выразить раскаяние в содеянных проступках. Этот процесс продолжается до Дня Йом Кипур (наступает с вечера вторника, 18 сентября) , когда подводятся итоги раскаяния и просьб, и скрепляется постановление о его судьбе человека на предстоящий год...»


Встреча с писателем Юрием Моор-Мурадовым
«Юрий Моор–Мурадов репатриировался из Ташкента в 1992 году. Работал в газете "Вести", редактировал еженедельник "Панорама". Юрий Моор-Мурадов – драматург, прозаик, публицист, переводчик. Выпускник московского Литературного института им. М. Горького. Член Союза писателей СССР (с 1984 г.), член Союза писателей Израиля (член правления Союза русскоязычных писателей). В Израиле издал книги об иврите... одна из них Нелегкий путь в иврит...»


Проект «Судьба семьи» (Борис Хейфец) «Проект «Судьба семьи» предусматривает создание единой базы автобиографических очерков еврейских семей в различные периоды истории. На первом этапе проекта делается упор на написание автобиографических очерков о судьбе еврейских семей периода Второй Мировой Войны...»


Интернет-проект «Евреи во Второй Мировой Войне» «Целью проекта является сбор материалов о евреях, воевавших во второй мировой войне, блокадниках Ленинграда, узниках концлагерей и гетто, тружениках тыла...»


Проект «Путешествие по Реховоту по БУКВАМ АЛФАВИТА» א  ב  ג  ד «Нашему городу Реховот уже 126-лет. В четверг, 5 марта 2015 г., в Пурим город отметил свой 125-летний юбилей. Группа энтузиастов из Дома ученых и специалистов нашего города решила отметить этот юбилей, посвятив родному городу «Путешествие по Реховоту по буквам алфавита». Начиная с января 2015 г., на сайте www.rehes.org будут публиковаться материалы о прошлом, настоящем и будущем Реховота...»


близкий друг М. Лева кинорежиссер Е. Гольцман Вечер, посвященный 125-летию со дня открытия первого стационарного театра (Яков Иовнович) «Первый еврейский стационарный театр был создан в городе Львове (тогда столице Галиции, входившей в состав Австро-Венгрии) в мае 1889 г. Поэтому, в эти дни, мы вправе отметить 125-летний юбилей этого знаменательного события. Вечер, посвященный этому событию, состоялся 26 июня в Культурном Центре на ул. Вайнер, 2...»


Пособие для русскоговорящих родителей, бабушек и дедушек, желающих помочь детям, внукам, сдающих экзамены на аттестат зрелости по математике в израильской школe «Половина выпускников средних школ из семей новых репатриантов из стран СНГ не получает полного аттестата зрелости из-за проблем со сдачей выпускных экзаменов по математике. Структура выпускных экзаменов по математике...»


 

----------------
 
 
 
Дом ученых и специалистов Реховота

 

апрель, 2019 г.

 

Совместный семинар НИЦ «ЕРЗИ» и Дома учёных и специалистов Реховота
в Институте им. Хаима Вейцмана


27 марта 2019 года

 

27 марта состоялся совместный семинар НИЦ «ЕРЗИ» и Дома учёных и специалистов Реховота в Институте Вейцмана, посвященный 50-летию ухода из жизни ВЕЛИКОГО СКУЛЬПТОРА ИСААКА ИТКИНДА. Материал подготовила д-р ЮЛИЯ СИСТЕР используя статью "Исаак Иткинд: скульптор, воскресший в Казахстане", историка Антонины Казимирчик с сайта http://xn--80aeaj2aesddcjte.news/autor/kazimirchik/

 

Исаак Иткинд: скульптор, воскресший в Казахстане



 

«В 30-е годы 20-го века скульптор Исаак Иткинд был знаменит в СССР так же, как сегодня во всем мире знамениты Марк Шагал (его бывший ученик) и Пабло Пикассо. О нём с восхищением писали чуть ли не все газеты СССР. Его любили и ценили, с ним дружили Горький, Алексей Толстой, Маяковский, Есенин, Конёнков, Волошин и другие. Его опекали Анатолий Луначарский и Сергей Киров. А его выставки были событием в культурной жизни довоенной России. Брат американского президента Рузвельта приобрёл несколько работ Исаака Иткинда и неоднократно предлагал ему перебраться в Америку».

 

Некоторые из них, как, например, «Жертвы погрома», созданные сразу после 1905 года, хранятся в музеях многих стран мира большая часть – в Израиле. Их покупали знаменитые Савва Морозов и Павел Третьяков. Работы Исаака Иткинда хранятся в Русском музее, Эрмитаже, музее А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге, а также в музеях Казахстана, Франции и США. Но даже исследователи творчества скульптора не знают точно, сколько шедевров было создано им за долгий век. Самые известные работы Иткинда находятся в Алма-Ате. Только в Государственной галерее их более 50. Созданы они, когда скульптору было от 73 до 98 лет. Эти годы – дар Казахстана художнику, чуть не погибшему в 1937 году. Но какая трудная у них была судьба — у самого автора и его творений! Это цитаты из одной израильской газеты, где, как пел Высоцкий, «на четверть наш народ».

 

Естественно, в Израиле с особым почтением относятся к нашему, казахстанскому, скульптору. Там отмечают его юбилеи, устраивают выставки немногих случайно уцелевших деревянных шедевров, искусствоведы изучают историю его трагичной жизни. Там его чтут за то, что еще до революции Исаак Иткинд создал галерею портретов своих соплеменников, а для жителей этой страны все, что связано с ее историей, свято. Известен он и в США, где на аукционах деревянные скульптуры Иткинда продаются по немыслимым ценам.

 

Начиная с 1914 г., его работы регулярно экспонировались на выставках в его родном городе Вильно (Вильнюс), в Москве, в Ленинграде, в Крыму. Его работы приобретали коллекционеры и известные музеи. Самая громкая выставка — к 100-летней годовщине со дня смерти А.С. Пушкина в Эрмитаже, в Ленинграде. Он создал к ней около ста изображений поэта. «Как глубоко он почувствовал Пушкина! Смертельно раненный поэт прощается с жизнью. Он будто смотрит в самого себя, его взгляд выражает сожаление о безвременно оборванной жизни.

Он умирает от руки мерзавца и ничтожества. Ведь Дантеса будут ненавидеть всегда. А Пушкина будут всегда любить. Об этом невольно задумываешься, глядя на работу Иткинда «Умирающий Пушкин», написал тогда критик, удивляясь, почему такую печальную дату – смерть поэта — превратили во всенародный праздник. Да еще в черном 1937 годом.

 

На этой последней перед многолетним забвением довоенной выставке даже среди работ таких крупнейших художников, как М. Сарьян, В. Фаворский, С. Герасимов, И. Шадр и др., скульптура И.Я. Иткинда «Умирающий Пушкин» была признана лучшей работой и была удостоена золотой медали. Ее купили для одного из музеев поэта, что немного поправило материальное положение уже тогда нищенствующего художника. А дальше — полное многолетнее молчание.

 

Сразу же после своего триумфа почти 70-летний скульптор пропал на долгие годы. Исчез, как тогда исчезали многие. Долго никто не знал о его судьбе, но, учитывая реалии времени, его друзья предполагали, что случилось. Были слухи, что он умер то ли сразу в тюрьме, то ли расстрелян, то ли погиб в одном из колымских лагерей. Уточнять эти данные было рискованно. И сейчас в некоторых работах об Исааке Иткинде можно прочитать: год смерти — 1937…

Только в 50-е годы он воскрес как скульптор. Сейчас известно, что он был арестован, почти год провел в тюрьме, на допросах его пытали, выбили зубы, лишили слуха. А он, плохо владеющий русским языком, говорил на какой-то смеси польского, немецкого, литовского, еврейского с его характерным выговором, так и не признал себя «шпиёном». Видимо, безобидный внешний вид маленького седого старичка, его простодушный местечковый диалект и обаятельная улыбка ничего не понимающего в политике художника сыграли свою роль. Исаак Яковлевич отделался сравнительно «легко»: 10-летней ссылкой в Казахстан. Его отправили в поселок Зеренда, и он прожил еще 32 года — почти до ста лет — в Казахстане. Что стало бы с ним во время печально знаменитой Ленинградской блокады, останься он в этом городе, где пришла к нему мировая слава!

 

В Казахстане скульптора спасли его золотые руки, талант и добрые люди. Впрочем, как все это было, можно узнать из писем, случайно уцелевших в Крыму и опубликованных сначала в Киеве, потом в Израиле. В годы ссылки Иткинды переписывались с единственной родственницей Беллой Соломоновной Иоффе, племянницей жены скульптора. Она одна помогала им до конца их жизни. К тому же это страничка и нашей истории.

 

Первое письмо жены скульптора Марии Ильиничны Хейфец из Зеренды датировано 29 августа 1941-го года, сразу после того, как она, известный ученый, физик, бросила все и приехала к мужу в крошечный поселок на Севере Казахстана. «И.Я. здоров, хотя выглядит очень скверно: глубокий старик, голова совершенно белая, сморщенный. Выехать не может. Будем зимовать в Зеренде».

С первого дня появились проблемы с жильем и работой. Даже снять угол у кого-то из местных жителей было не так просто. В Зеренде в ту пору было много эвакуированных, в основном, поляков и западных украинцев, навезенных туда во время военной кампании в западной Украине и Белоруссии. Да и ссыльных тоже. Всем жилось тяжело, но им, бездомным и нищим, особенно.

Вот письмо Марии Ильиничны от 26-го апреля 1942-го года:

«С апреля живем на новой квартире: старуха — красноармейская мать, с дочерью — женой красноармейца; есть еще внучек. Вся наша жилплощадь — кровать и под кроватью. Хозяева на огороде, а я вожусь с внуком. Он по целым дням орет. У него понос… Кроме того, телка гноит пол. В общем, деревенская идиллия».

Из письма от 7-го января 43-го года:

«Хозяйка — кретинка. По целым дням валяется на печке, матерится и беспокоит своим нытьем Господа Бога и Владычицу Матушку. Глава семейства в тюрьме за воровство. Детей трое. Полагаются только на меня. А я не в состоянии обеспечить 6 человек… Приходится терпеть. Ешь недоваренную пищу, стираешь в холодной воде и страдаешь от третьей казни египетской (бытовых насекомых)».

 

Устроиться на работу в Зеренде Марии Ильиничне не удалось. Выручали золотые руки Исаака Яковлевича: «И.Я. стал чеботарем, берет в починку старые башмаки. На кровати у нас сапожная мастерская. Работать ему трудно, нет приспособлений, нет опыта, нет здоровья. Тем не менее И.Я. совершенствуется в своем новом сапожном ремесле. Зимой он портняжил, скорняжил, но ничего не выходило. Теперь он наткнулся на более ходовое дело. Он очень доволен своей работой. Клиенты, к сожалению, не так довольны. Некоторые грозились морду набить, приходилось и деньги возвращать. Но сапожник мой не унывает и продолжает ковыряться» (15 января 1941 года).

 

В первое время в Зеренде Иткинды были очень одиноки, но постепенно возникли знакомства среди эвакуированных и ссыльных, сложился круг людей, которые пытались, как могли, им помогать. С особой теплотой относилась к ним группа сосланных в Зеренду польских женщин. Одна из них (М. Шимановская) стала позднее переписываться с Беллой Соломоновной. Из ее писем известно о жизни ссыльных в их «второй жизни».

«…Трудно представить себе их существование. Вот меню ужина, на котором я присутствовала, суп из отрубей, заправленный укропом, а накануне был суп из конского щавеля, который М.И. собирала в степи. До чего они похудели и обносились — трудно представить. Живут в деревянной бане: зимовать тут в этих условиях для них гибель. И, несмотря на все это, И.Я. работает с увлечением, преданный своему творчеству. Но реальной пользы от этого нет, и талантливый человек погибает. Группа полек, ознакомившись с его работами, написала коллективное письмо в газету «Литература и искусство», прося помочь ему, но что из этого выйдет, неизвестно…»

«Выехать им отсюда необходимо, но еще вопрос, как выехать и в чем. Паек им выдавался, как правило, зерном (пшеница, овес), реже — мукой. У квартирных хозяев были жернова. М.И. научилась «жерновать» зерно. Освоила «русскую печь». Изредка в письмах упоминалась картошка. Мясо и жиры не упоминались никогда. При таком скудном питании они оба были предельно истощены. Часто болели. Кроме болезней и слабости Иткинды страдали от того, что их одежда и обувь износились практически полностью».

В письме от 17 марта 1943 года Мария Ильинична пишет, что, несмотря на болезнь и слабость, на тяжелые бытовые условия, И.Я. нашел в себе силы для творческой работы.

«И.Я. очень просит тебе написать, что сделал великолепную деревянную скульптуру на антифашистскую тему. Надо бы сфотографировать ее и послать в Алма-Атинский музей Революции, но как-то не до того: плохо себя чувствуем, особенно он, хотя духом никогда не падает».

Далее из письма Марии Ильиничны (10 апреля 1943 года): «Сейчас И.Я. работает над третьей скульптурой на антифашистскую тему. Хочет свезти ее в область, сфотографировать, а затем разослать репродукции во все музеи среднеазиатских республик с предложением своих услуг как художника». Кроме того, предприняты прямые шаги в ходатайстве о разрешении выставить И.Я. в Зерендском парткомитете».

 

Когда в 1944 году умерла от сыпного тифа Мария Ильинична, ее чудом выздоровевший муж остался совершенно одиноким и беспомощным. Нищенствовать Исаак Яковлевич стеснялся. Он, как нынешние пляжные художники, стал зарабатывать своим искусством. Одетый в жуткие лохмотья, он бродил по поселку, а позже по Акмолинску, на жуткой смеси из пяти языков разговаривал с людьми, иногда показывал сохраненные женой вырезки из газет и рассказывал о себе. Иногда его принимали за сумасшедшего. А он, доказывая свое мастерство, перочинным ножом из любого куска дерева за несколько минут вырезал портреты случайных заказчиков и так зарабатывал на кусок хлеба. Где они, те маленькие шедевры?

 

Две такие фигурки оказались в руках директора совхоза в Зеренде, позднее председателя Акмолинского горисполкома Ашимбека Бекташева. Он первым в Казахстане оценил мастерство необыкновенного ссыльного, а из бормотания старика понял, что перед ним стоит не только гениальный скульптор, но и начитанный и образованный человек. И.Я Иткинд окончил хедер — высшую еврейскую духовную школу, затем уже взрослым учился в рисовальной школе г. Вильно и в Школе ваяния и зодчества в Москве — в частной студии скульптора С. М. Волнухина. Знал пять языков, которые путал в старости. Когда Бектасов спросил Иткинда, по какому обвинению он был выслан в Акмолинск, Иткинд со свойственной ему путаницей в языках ответил: «В Ленинграде меня вызвали туда, и офицер зог, что их бин шпиен. Офицер зог, что ко мне иностранцы без конца шлондрают, и выслал меня. О так-то я и поехал». Ашимбек Бектасов помог Исааку Иткинду перебраться в Алма-Ату, в теплый город, где не нужны были его драные тулупчики, подаренные неизвестно кем. Иткинд был человеком не от мира сего. Подходящий кусок дерева, миска какой-нибудь еды да уголок для сна – больше ему ничего и не нужно было. Первое время он жил на окраине казахстанской столицы у чужих людей, приютивших его, а прямо на огороде, среди подсолнухов была его мастерская. А ведь ему шел уже восьмой десяток!

 

В Алма-Ате Исаак Яковлевич снова стал знаменитостью, как в молодые годы, уже в конце 40-ых годов блистал на республиканских выставках произведений художников Казахстана. Его любимым материалом стал карагач с его наростами — капом. Известно, что в военные годы в Алма-Ату были эвакуированы ведущие театры и киностудии Москвы и Ленинграда. В столице Казахстана собрались такие знаменитости, каких не часто видела и Москва. Среди них – знаменитая основательница многих детских театров страны Наталия Сац, к тому времени уже проведшая 5 лет в лагерях как член семьи изменника Родины – своего мужа. Она не могла вернуться домой, в Москву, с трудом ей разрешили жить в Алма-Ате. Там усилиями энергичной Наталии Ильиничны в 1945 году был создан первый в Казахстане Алма-Атинский театр юного зрителя — ТЮЗ. (Она возглавляла свое детище 13 лет, теперь ТЮЗ носит ее имя). Возрождение скульптора Иткинда – ее заслуга.

 

Когда Н.И. Сац готовилась открыть театр, она решила разместить в фойе театра юрту, в которой находилась бы деревянная скульптура Джамбула. Улыбающийся Джамбул с домброй в руках должен был встречать юных зрителей. Но скульпторы, работающие с деревом, не только в Алма-Ате редкость, а и во всем мире: дерево – материал капризный, его трудно хранить. И тут Ашимбек Бектасов привез из Акмолинска Иткинда. Так встретились два мученика, два таланта. На предложение Натальи Сац сделать Джамбула Иткинд отреагировал восторженно и… стал капризничать, по мнению ничего не понимающих в скульптуре людей. А ему нужно было необычное дерево, не мертвое бревно, а живое, дышащее дерево! Каждый день старый скульптор бродил по окрестностям Алма-Аты в поисках подходящего материала, а нашел его в самом центре столицы. Это был столетний карагач. Но кто же разрешит срубить его, сказала Наталья. «А Исаак Яковлевич потерял аппетит и сон, днем и ночью приходил на свидание к дереву, часами простаивал возле его мускулистого ствола, гладил причудливые складки темной коры, иногда даже плакал от восторга и вдохновения», — вспоминала Наталья Сац.

 

Чудом разрешение спилить дерево было получено от гориспокома — «для целей монументальной пропаганды». Иткин работал над ним сутками, и к открытию театра скульптура была готова. «Держа на коленях домбру, старый акын глядел удивленными глазами на толпившихся вокруг него мальчишек и девчонок», — написала Сац в книге своих воспоминаний.

 

Однако после этого крупного заказа у Иткинда опять наступили голодные времена. Вспомнив одну из прежних своих специальностей, он вооружился набором флакончиков, от которых шел сильный запах керосина. Произнося странную фразу «Миськи тиськи», Иткинд стал прохаживаться по центру города, обращаясь к прохожим на своем непонятном языке, пока постовой милиционер не остановил его. Примерно после часовых объяснений Иткинда до инспектора дошло, что «Миськи тиськи» не что иное, как химическая чистка одежды. Этим ремеслом он владел в юности, был еще и переплетчиком, прежде чем стать скульптором. Сколько он мог так заработать?

 

И все-таки полуголодный, Иткинд увлеченно работал. Много портретов создал Исаак Яковлевич в своей первой, российской, и второй, казахстанской, жизни. Этот жанр он любил: Поль Робсон и поэтесса Берта фон Зутнер, Шекспир и Пушкин, Паганини, портреты простых людей – литейщиков и монахов, сапожников и талмудистов, еврейской бедноты, юношей и девушек. У него удивительные иронические автопортреты, но вот что интересно: «Иткин в раю» сохранилась, а «Иткин в аду» пропала, как и многие другие его шедевры – из всего им созданного сохранилась одна треть.

 

Теперь у него, знаменитости, бывали журналисты и писали статьи о необычном художнике в республиканские и городские газеты – благодаря им о скульпторе узнали во всем Казахстане.

 

Едва ли в Зеренде догадались, что гениальный скульптор – это тот нищий старик, которого там считали сумасшедшим. Даже его мастерская на огороде привлекала студентов художественных училищ и скульпторов-профессионалов. А уж когда он получил мастерскую, она превратилась в клуб поклонников его искусства. Ведь ко всем своим талантам Исаак Яковлевич обладал еще и даром рассказчика в стиле Шолом Алейхема. Друзья-писатели настойчиво советовали Иткинду писать, но ему вечно не хватало времени. Ведь он не знал, что проживет сто лет, и всегда очень торопился. Но читать! Иткинд был страстным читателем. Он отлично знал Пушкина, читал его на русском языке и в переводах на еврейский, читал Гоголя, любил еврейских писателей и знал наизусть почти весь Талмуд. В конце концов, он взялся за перо, написал много, но при его кочевой жизни мало что сохранилось. Только последняя 200-страничная рукопись на древнееврейском. Кто же ее прочитает! Да еще Алексей Толстой однажды взял у Иткинда несколько рассказов и опубликовал их в журнале «Звезда» за 1934 год. Сколько в них мудрость, любви к людям, юмора и иронии!

 

Когда у Иткинда спрашивали, как у него получаются такие прекрасные работы, он скромно отвечал: «Я тут ни при чем. Все делает сама природа. Главное — найти хорошее дерево или ветку». Ему верили наивные поклонники. В Алма-Ате появилась мода на природную скульптуру. Сучки и ветки, похожие на нечто, приносили скульптору, а он хитро улыбался, отлично зная, что творчество — это титанический, но очень приятный труд. В конце шестидесятых годов, когда Иткинд был уже глубоким стариком — приближалось его столетие. У него улучшилось материальное положение, он был принят в Союз художников Казахстана и даже представлен к Государственной премии СССР, получил квартиру и небольшую мастерскую. Преклонные годы не мешали ему работать. Друзья устроили для него вечер по случаю представления его к высокой награде. От Исаака Яковлевича ждали торжественной речи, как приято у нас на таких собраниях. Он встал и сказал: «Вы знаете, я, наверно, умру. Мне ведь девяносто шесть. Но и в раю я буду работать. Там же много райского дерева и все ходят голые – можно выбрать хороших натурщиков. Буду работать!» Он шутил даже над смертью. Говорил: «Вы знаете, я очень люблю молодых девушек, ведь каждую из них можно превратить в скульптуру под названием «Весна». Смерти я не боюсь, но боюсь, что меня положат рядом с какой-нибудь старухой. А этого мне очень не хочется…».

 

Он умер в 1968 году, не дожив до столетия чуть меньше двух лет, и навсегда вошел в историю искусства Казахстана, хотя по-прежнему известен во всем мире. Искусствоведы называют Иткинда Ван Гогом в скульптуре, сравнивают с Рембрандтом, Микеланджело и мечтают найти все его работы. Какая грандиозная была бы эта выставка – длиной в жизнь!

Источник: http://xn--80aeaj2aesddcjte.news/isaak-itkind-skulptor-voskresshij-v-kazaxstane/

 

И. И. Иткинд

Москва

О моем отце

 

Жизнь сложилась так, что в течение многих лет я встречался с отцом редко, эпизодически. Воспоминания мои отрывочны и относятся преимущественно к периоду детства и ранней юности. Запечатлевшиеся в памяти отдельные события и факты в полной мере осмыслены мной спустя годы.

 

Мне было примерно семь лет, когда отец уехал в Вильно — учиться ваянию, и мы встретились снова в 1915-м году в Москве... Позднее, в 1924-м, я гостил у него почти полгода в отведенном ему тогда руководством Крымского ЦИКа прекрасном двухэтажном особняке графа Волжанинова в Ялте, в 1932 г. провел у него свой отпуск в Ленинграде, приезжал к нему из Москвы и позднее.

 

В последний раз я навестил отца незадолго до его ареста, а в феврале 1969-го года хоронил его в Алма-Ате...

 

В литературе время рождения И. Я. Иткинда указывается по-разному. Повинен в этом прежде всего сам отец. Дело в том, что с момента появления его в столице круг почитателей недавнего ремесленника, а затем замеченного и принятого художниками талантливого скульптора включал в себя и молодых поклонниц, к чарам которых, по свидетельству его близких друзей, он отнюдь не был равнодушен — потому-то и возраст свой он по возможности преуменьшал (называл 1877, 1884 и даже 1887 годы). В связи с этим внесу необходимое уточнение. Архивы г. Сморгони, близ которого в ныне не существующей деревне Дикарки он родился, не сохранились (сгорели еще во время первой мировой войны). Но интересующая нас дата в семье определялась точно. Я появился на свет в 1905 г., спустя пять лет после женитьбы отца на моей матери, а в то время, по ее словам, ему было 29 лет. Следовательно, указывавшаяся отцом в последние годы жизни дата—1871 г.— соответствует действительности. Небезынтересно также, что Сергей Тимофеевич Коненков, родившийся в 1874-м году, не раз говорил о том, что он «моложе Исаака на три года».

 

...В памяти моей, восстанавливающей картины далекого прошлого, возникает прежде всего комната отца, всегда загроможденная различного рода инструментами, какими-то переплетными устройствами, глиной и просто мусором непонятного происхождения, из-за чего моя мать нас, детей, в этот «бедлам» старалась не пускать. Позднее я разглядел и как-то ощутил органическую неряшливость в быту, от которой отец так и не мог никогда избавиться. При характерном для него добродушии в нем полностью была атрофирована способность какой-либо реакции на замечания близких и даже любимых им людей. В практической жизни названная черта характера усугублялась постоянной рассеянностью, принимавшей подчас анекдотический характер'. Множество «легенд», возникших в семье в связи с этим, основано на конкретных фактах. Интересно, однако, что память у отца была очень хорошая — он наизусть мог цитировать страницы Библии и Талмуда на древнееврейском, а из Шолом-Алейхема на языке идиш.

 

Как я уже сказал, мы встретились в 1915 году, когда наступление войск кайзеровской Германии выгнало нас из родного местечка, и мы (мой дед по отцу, мать, я с двумя братьями и трехлетней сестренкой), оказались в Минске, куда добрались пешком через леса и поля Белоруссии. Там, в бараке, куда нас, беженцев, поселили, скончались дед и сестра. Здесь отец нас и разыскал.

 

Мы с матерью переехали в подмосковный город Подольск, в дом, соседствовавший с заводом швейных машин «Зингер». Отец, как правило, еженедельно навещал семью. Сам он жил в Москве в Дегтярном переулке в доме предпринимателя Хургиса в квартире трех незамужних сестер Розенек (Агаты Федоровны, Эмилии и Герты), коренных москвичек, предками которых были знатные, но обедневшие немецкие бароны.

 

В это семейство я и перебрался вскоре и воспитывался до 1917-го года. Меня устроили в частную гимназию Нечаева, и проблема «иудейства» была снята благодаря выплате ежемесячных трех или пяти рублей дворнику. Ко мне, как и к другим детям, отец относился неизменно ласково, любил нас, но к нашему воспитанию проявлял полнейшее безразличие. Свой родительский долг он понимал как необходимость обеспечить семью деньгами для удовлетворения ее насущных потребностей. Для него это было непросто, ибо он всегда был крайне непрактичен и даже не прилагал каких-либо усилий для того, чтобы реализовать свои произведения, в то же время расставался с ними необычайно легко, раздаривая друзьям и случайным знакомым.

 

С сестрами Розенек, с домовладельцем Хургисом и с проживавшей в том же доме, этажом ниже, семьей знаменитого хирурга П. А. Герцена, внука А. И. Герцена, отца связывала тесная дружба. В этих семьях были мои сверстники, с которыми я постоянно общался. Помню, что П. А. Герцен был очень интересным собеседником и беседы с ним всегда увлекали отца. Бывало, скульптуры раскупались неплохо, и это позволило матери с братьями жить в Подольске, не нуждаясь. В начале революции они переселились в Москву. Некоторое время с нами жил и отец, но вскоре он развелся с моей матерью и женился на Э. Ф. Розенек. От этого брака родился сын Бенциан-Яков (не так давно умерший в Алма-Ате). Эмилия Федоровна, с которой отец расстался после отъезда в середине 20-х годов в Крым, умерла в начале войны, во время эвакуации, в эшелоне.

 

Возвращаясь мысленно к тем годам, я хочу подчеркнуть, что круг общения И. Я. Иткинда с выдающимися деятелями искусства того времени, т. е. с художниками, актерами, писателями, был необычайно широк. Не берусь раскрывать секрет влечения замечательных людей эпохи к нему, видимо, это определялось главным образом его личностью и неожиданными поворотами его судьбы.

 

Как бы то ни было, но с О. Л. Кпиппер-Чеховой, Б. Вахтанговым, С. Т. Коненковым, П. Кончаловским, А. С. Голубкиой , А. Н. Толстым и другими связывали и дружеские отношения, сохранилась фотография небольшой группы знаменитых людей, когда отмечался день рождения Василия Ивановича Качалова. Глядя на этот очень удачный снимок (Качалов, Книппер-Чехова, артист Александрийского театра В. Н. Давыдов и художник И. И. Машков), легко представляешь себе характер их взаимоотношений. К сожалению, никто из друзей и добрых знакомых или не решился или не пытался помочь ему в трагическом тридцать седьмом... Уже в 50-е и 60-е годы кое-что смогли сделать для отца Н. С. Тихонов и С. Т. Коненков.

 

...Хорошо известно, что с точки зрения физических затрат труд скульптора существенно отличается от труда живописца. С. Т. Коненков, как я вспоминаю, пользовался услугами помощников. У отца их никогда не бывало. Крайне редко, когда надо было переместить или установить тяжелое бревно, он прибегал к помощи близких. Работоспособность его поражала. В периоды особого вдохновения он запирался в мастерской на несколько дней и лишь после настойчивых напоминаний с досадливыми репликами отвлекался, чтобы поесть.

 

Однако и тогда, в наиболее продуктивные для его творчества годы (1917—1921), отец находил время для посещения различного рода клубов и кафе — «Кафе для поэтов» в Настасьинском переулке, «Стойло Пегаса» и др., где в шумных дискуссиях и спорах буквально буйствовали новоявленцы в искусстве, особенно поэты, входившие в многочисленные группы и группировки с разными причудливыми названиями. Среди тех, с кем общался он в ту пору, помню Есенина и Маяковского.

 

Мотивы его особенного внимания к этой литературной, или окололитературной, жизни мне доныне не понятны. Возможно, здесь просто был интерес к задорному бунту молодых.

 

В моей памяти эти шумные вечера отложились как анархический протест против «ползучего» реализма в искусстве, включая изобразительное. Казалось бы, установки ниспровергателей должны были прийти в противоречие с творческими устремлениями отца, хотя надо сказать, что догматиком он никогда не был. С почти религиозным благоговением относился он к произведениям Микельанджело. Смерть нестарого еще Родена (1917 г.) воспринял как личную безвозвратную потерю близкого человека.

 

В рамках элементарной логики многие черты характера и поступки отца объяснению не поддаются. Так, на протяжении нескольких лет он приучал меня, мальчугана, к роли спутника различных посещавшихся им общественных собраний, а иногда и просто упомянутых выше собраний представителей богемы. Но не раз случалось, что он брал меня с собой на встречи со своими замечательными друзьями, у которых всегда был желанным гостем. Хорошо запомнилось и лишь спустя многие годы было осмыслено одно из посещений художника Л. О. Пастернака, проживавшего тогда в доме на Мясницкой (ныне ул. Кирова) напротив центрального почтамта. После обеда не то в гостиной, не то в кабинете Пастернак показывал отцу серию своих ранних зарисовок, сопровождая этот показ обстоятельными пояснениями, а затем рисунки, сделанными в Италии, видимо, во время поездки в 1912 г. Все это тогда особого интереса во мне не вызвало.

 

Помню, важнейшие события в жизни отца, происшедшие в 1918 г., которые, как я понял впоследствии, сыграли большую роль в его дальнейшем творчестве. Им предшествовало очень удачное выступление его в конце 1917 г. на выставке «Мир искусства», на вернисаже которой мне довелось присутствовать. На некоторое время окрепло и материальное положение отца — отдельные работы были приобретены каким-то меценатом. Вскоре состоялась персональная выставка в фойе театра «Габима» (Нижняя Кисловка, 6). Она была приурочена к премьере какого-то спектакля, поставленного в то время уже тяжело больным Е. Вахтанговым. Выбор места и времени выставки ее организаторами — не случайность. В артистических кругах знатоков театрального искусства, труппа, с талантливым режиссером Н. Л. Цема, большим авторитетом, несмотря на то, что был малодоступным даже для евреев созданного позднее театра, где спектакли ставились Михоэлсом.

 

В Москве в то время премьера считалась как событие. Состав приглашенных на нее зрителей включал в себя видных представителей искусства и литературы.

 

Главным же событием этого года было для отца привлечение его к участию в реализации ленинского плана монументальной пропаганды, составной частью которого была установка на площадях, бульварах и скверах Москвы памятников выдающимся деятелям прошлого. На заседании Совета Народных Комиссаров, состоявшемся в июле 1918 года под председательством В. И. Ленина, был утвержден список имен, а в августе того же года соответствующими органами — состав группы скульпторов, привлекаемых для работы. Среди них был и И. Иткинд, которому поручалось изваять памятник Лассалю. Отец был чрезвычайно польщен тем, что в опубликованном списке, насчитывавшем около 60 человек, он был назван третьим по счету.

 

Помню, как настойчиво искал отец материалы и источники по биографии Лассаля, что оказалось делом нелегким, но все же разрешимым. До 1941 г. на полках моей библиотеки хранилось более десятков книг, имеющих то или иное отношение к Лассалю.

 

По условиям этого правительственного заказа эскизы работ должны были быть представлены авторами в натуральную величину. Притом сроки изготовления памятников были очень ограничены. Работал отец в своей мастерской в нашей квартире на Старой Башиловке, д. № 4. Памятник Лассалю в полный рост был воплощен в глине. Дважды заезжал к нам Коненков, выразивший свое одобрение сделанному. Однако дня за два до ожидаемого прибытия выездной правительственной комиссии разгоревшийся в мастерской пожар уничтожил все. Причины этой катастрофы не знаю. Я впервые видел тогда отца в состоянии отчаяния и даже надлома, после чего он около трех месяцев тяжело проболел. Его навещали друзья, в числе которых была Анна Семеновна Голубкина. Она вообще проявляла интерес и внимание к нашей семье и даже подарила мне перочинный нож с инкрустированной ручкой своей работы.

 

Лишь многие годы спустя мне стало известно, что вследствие особо тяжелых обстоятельств, в которых в то время находилась страна, свыше 40 из уже подготовленных московскими скульпторами памятников так и не были установлены.

 

Лечивший отца доктор И. Фишков посоветовал ему выехать для лечения в Крым. Время было трудное, голодное, считали, что в Крыму жить легче, и отец уехал в Симферополь. Мы снова встретились с ним в начале 30-х годов. Он не чувствовал своих лет, был в приподнятом настроении, шутил, как бы кокетничая, и очень удивился, что у него такой взрослый сын.

 

...Среди художников, с которыми отец общался в начале 20-х годов, был и Марк Шагал. В подмосковном поселке Малаховка в ту пору была организована сельскохозяйственная колония для детей работников искусств (было и такое!), в которой некоторое время жил я с братьями. Там же постоянно проживала группа художников и композиторов с семьями, среди них — Шагал и композитор Ю. Д. Энгель. Но несколько дней в Малаховке находился и отец. Помню дружеские беседы их троих в маленькой и бедной квартире Шагала.

 

Постоянно преисполненный оптимизма отец был полностью лишен способности оказать какое-либо противодействие часто одолевавшим его бытовым бедам: они буквально навалились на него позднее, в крымский период, когда он оказался на грани жизненной катастрофы, от которой его спасла пресса.

 

Приведу лишь заголовки статей, опубликованных в феврале 1928 года в газете «Вечерняя Москва» (фотокопии их хранятся в моем архиве). В номере от 4 февраля — статья журналиста Мерлиса «Голодный скульптор», там же — заметка ректора ВХУТЭМАСа, зав. художественным отделом Главнауки П. Новицкого «Художник, которого надо поддержать». В номере от 29 февраля 1928 г.— статья А. В. Луначарского «Почему голодает скульптор Иткинд?» со следующим вступительным абзацем: «В нескольких московских и ленинградских газетах появились заметки о тяжелом положении скульптора Иткинда, о котором было известно, что он талантливый...»

 

А. В. Луначарский как член правительства, разумеется; располагал возможностью выступить в любом органе центральной печати, но события, развернувшиеся вокруг имени отца, таили в себе некоторые политические нюансы. Не случайно в этой статье наркома промелькнула следующая фраза: «Государство оказывает художникам чрезвычайно большую помощь (гораздо большую, между прочим, чем французское правительство)». У П. Новицкого же мы, в частности, читаем: «Американцы — люди практичные. Они знают, что им выгодно купить Иткинда...»

 

Дело в том, что в то тяжелое время вокруг отца сновали какие-то люди, выдававшие себя за представителей французской академии художеств, они предлагали ему фантастически заманчивые условия в случае отъезда за рубеж, что отцом было категорически отвергнуто. И позднее он решительно формулировал для себя абсолютную невозможность такого «выхода» даже из самого тяжелого положения. Родину покинуть он не мог даже на время — и до конца дней своих (как рассказывал А. Л. Жовтис) сожалел о заброшенном судьбой во Францию Шагале.

 

...Творческий путь скульптора Иткинда, захвативший предреволюционный период и еще 50 лет после. Октября, еще не изучен и сколько-нибудь серьезно не охарактеризован. Поразительно его творческое долголетие, феномен, в объяснении которого я, признаюсь, бессилен. Человек с юности хилый, обладавший целым «букетом» различных болезней, настигших его еще задолго до наступления старости, он все же прожил почти до ста лет, сохраняя бодрость духа — несмотря на все, что пришлось ему претерпеть. Видимо, немаловажную роль сыграла тут его беспредельная любовь к избранному им в жизни делу. И еще одна «гипотеза» моя заключается в том, что длительное сочетание творческого и тяжелого физического труда вырабатывает в человеческом организме какой-то еще неизвестный нам компонент жизнедеятельности организма, активно способствующий долголетию...

 

Понятия отца о человеческом счастье были, несомненно, глубже и шире, чем у окружавших его людей. Ведь, выбиваясь из сил, преодолевая нужду и нравственные лишения, он никогда не уходил от того, к чему был предназначен. Свое предназначение он выполнил.

 

Продолжение следует

* * *

 

Моё сообщение «МОИ ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВСТРЕЧИ» будет опубликовано позже и посвящено МЕЖДУНАРОДНОМУ ДНЮ ТЕАТРА, которое мы отметили 27 марта.

д-р ЮЛИЯ СИСТЕР


Обсудить на форуме

 

Страница 1 из 1
              | ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц
copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.