English   Hebrew   
автор лого - Климентий Левков
Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:

Научно-
исследовательский центр «Русское еврейство в зарубежье»


Программа
мероприятий
Культурного центра отдела абсорбции

Правила публикации статей, научных работ... на cайте или форуме Дома ученых и специалистов

 

----------------
 
 
 
Дом ученых и специалистов Реховота

май, 2014 г.

 

Аделa Розенштрах

 

ПАПА

(Глава из мемуаров, посвященная памяти отца)

 

Если бы он только мог, то всю молодежь нашей родни, а также детей близких, друзей и знакомых, сделал бы учителями. И надо отдать ему должное. В какой-то мере папа в этом преуспел: его любимые племянницы, мои двоюродные сестры, Рита и Арина, стали соответственно преподавательницами английского языка и музыки. Ритиного мужа он убедил отказаться от поисков другой карьеры и пойти учить школьников истории и обществоведению. Я долго колебалась между медициной и педагогикой, выбрав, в конечном счете, последнюю. Ему почти удалось вытащить своего зятя с полувоенного завода и уговорить его начать новую страницу своей биографии в качестве преподавателя технических дисциплин крупного профтехучилища, где его ждали с распростертыми объятиями.

 

Но время сделало выбор за нас: все яснее понимали мы, что надо уезжать. За полтора года до нашего отъезда папы не стало. Мы репатриировались в Израиль, и наша жизнь потекла совсем по другому руслу.

 

Папино преклонение перед профессией учителя и неизменная верность ей имели глубокие истоки в его семье. Его дед, а мой прадед, перебравшийся в Молдавию из Литвы, и получивший по этой причине прозвище Ушер-Литвык, окончил знаменитую иешиву в городе Вильно и много лет преподавал в различных еврейских религиозных учебных заведениях. Он написал книгу о происхождении фамилий евреев Белоруссии, Малороссии и Бессарабии и слыл человеком необыкновенно мудрым и добродетельным.

 

…Мой дедушка с папиной стороны, убитый фашистами вместе с бабушкой и другими членами большой семьи, Арон-Литвык, был преподавателем русского языка в еврейских школах, пока они существовали в Бессарабии. Когда дедушка Арон потерял место учителя и вынужден был зарабатывать мелкой торговлей, основным добытчиком в семье стал папа.

 

Первый по успеваемости среди сверстников в классе в мужской французской гимназии, он, как и многие другие способные еврейские подростки, начинал с репетиторства младших учеников, мотался по урокам и навсегда возненавидел не очень холодные, но сырые и дождливые кишиневские зимы. У него не было хороших теплых ботинок, поэтому ноги вечно мерзли и мокли. В ту пору "месье" Мирскому было одиннадцать лет. Он не оставлял свое репетиторское поприще вплоть до окончания гимназии и поступления в университет. В свободные от работы минуты папа рассказывал мне о преподавателях и гимназистах, о своих учениках и об их родителях, о колоритных персонажах, проживавших в их большом дворе и по соседству, и в ответ на мои горячие мольбы обещал даже написать воспоминания о старом Кишиневе. Увы! Среди 250 опубликованных книг, учебников, педагогических пособий, сборников статей, автором или соавтором которых он являлся, нет ни одной странички воспоминаний. У него так и не хватило времени записать свои живые, выразительные и незабываемые рассказы. К числу моих любимых относились уморительные воспоминания о том, как он готовил к экзамену по истории Франции некую Бэйлу. Большими способностями Бэйла, мягко говоря, не отличалась, но богатые и бездетные дядя с тетей, заменившие ей родителей, были готовы "набирать учителей полки" и платить любые деньги, чтобы у их Бэйлочки все было "не хуже, чем у людей".

 

На протяжении нескольких уроков молодой репетитор рассказывал, объяснял и втолковывал сонной Бэйле, чем прославился французский король Пипен Короткий. Затем он написал в тетради ученицы краткий конспект своей лекции, выделил красным карандашом наиболее важные положения и попросил выучить материал к заключительному уроку . Когда он в назначенный час явился на урок, Бэйла встретила его с самодовольной улыбкой:

"Я все выучила и могу рассказать!"

"Прекрасно, я тебя слушаю". "Пипен Короткий взошел на престол",- начала Бэйлочка торжественно… и задумалась.

"Продолжай, пожалуйста",- приободрил девушку папа.

"Пипен Короткий правил…"

"Совершенно верно!",- охотно поддержал репетитор свою ученицу.

Бэйлочка набрала полные легкие воздуха и завершила свой недолгий рассказ: "Пипен Короткий сошел с престола". Вторично Бэйлочка отличилась, отвечая на папин вопрос о бегстве Наполеона из Москвы. Он всячески старался подвести ее к мысли о том, что Наполеон потерпел тяжелое поражение, попытавшись завоевать Россию, и через какое-то время осознал, что оставаться там дальше бессмысленно и опасно. "Представь себе, Бэйлочка: армия Наполеона таяла. Москва горела. Партизаны нападали на ослабевших врагов и уничтожали их. Продовольствия не хватало… Ударили русские морозы: переносить их французам было очень трудно… Наполеон решает вернуться во Францию. Зачем?" Бэйла долго думает и, наконец, приходит к выводу: "Чтобы согреться".

 

Учеников, подобных Бэйлочке, у него было немало… Папа всегда подчеркивал, что неторопливые вечерние беседы с дедушкой Ароном не только помогали ему как начинающему педагогу вырабатывать терпение и настойчивость, но необычайно расширяли в целом его кругозор, а позднее научили читать между строк статьи в советских газетах и делать свои выводы о том, что на самом деле происходило в Советском Союзе в 2О - 30-е годы. Понизив голос и глядя папе прямо в лицо, дедушка горячо шептал: " Давид, не верь тому, что ЭТИ там пишут и говорят! Еще вчера люди, которых обвиняют, были красными командирами. Защитниками. Героями. А сегодня они вдруг стали врагами. Все одновременно. Этого не может быть. Давид, сын мой, не верь клевете!" И папа не поверил.

 

Он часто вспоминал последнее утро, проведенное вместе с отцом: всю ночь по цветущим улочкам Кишинева гуляли взволнованные нарядные выпускники в белых рубашках и выпускницы со "взрослыми" прическами, в светлых платьях и туфельках на каблучках, не в силах разойтись по домам после праздничных школьных вечеров… Юноши и девушки расстались ясным июньским утром, когда дедушка вышел проводить папу, спешившего успеть на ранний поезд в Одессу. Едва закончив учебу, папа начал преподавать на родном географическом факультете Одесского госуниверситета и одновременно вести исследовательскую работу как аспирант. Было тихо, и только далеко на горизонте мелькали порой необычные красные сполохи.

 

"Какая странная заря!", - удивился папа.

 

"Это больше похоже на бомбы… Не дай, Господи, война",- ответил дедушка.

 

Умный Арон-Литвык оказался в очередной раз прав. Больше они никогда не виделись. Много лет папа пытался узнать, когда, где и как погибли его родные. В первые послевоенные годы он получил в ответ на свои запросы несколько официальных писем, кое-что ему рассказали соседи и знакомые, но их свидетельства, как это часто происходило в подобных случаях, были разноречивы и не удовлетворяли его страстного стремления узнать правду.

 

Тогда папа отыскал на старом еврейском кладбище полузабытую могилу дальнего родственника, умершего задолго до войны, и укрепил на ней небольшую мраморную плиту с именами родителей, младших брата и сестры и других родных, живших в одном доме и погибших вместе с ними. К этой плите он много раз приходил со мной, хотя брал меня не очень охотно. Доставал из своего необъятного портфеля веник, тряпки и специально привезенное из дому, по дороге расплескавшееся наполовину ведро воды, убирал могилу, совершал поминальную молитву. Потом долго плакал, разговаривал с умершими и просил их постараться заслужить милость у Всевышнего "фар дэр киндер энд фар дэр эйныклих"*

 

В обильных слезах и сбивчивых словах мой удивительный отец, обладавший живительным юмором, обожавший остроумные рассказы Марка Твена, О. Генри, Чехова и Шалом Алейхема, которые мама великолепно читала на идиш по памяти, любивший слушать, а еще больше петь еврейские песни, "показывать в лицах" анекдоты и смешные сценки, собиравший по праздникам за нашим дубовым громадным круглым раздвижным столом чуть ли не полгорода, выплескивал свою неизбывную боль, неутихающее страдание и горечь потерь, терзавшие его душу в течение всей жизни.

 

Папа чем-то напоминал мне библейского Иова: несмотря на горе, на постоянные заботы "о ближних и дальних", на бесконечные испытании и тяготы, которые посылала ему судьба, он не роптал. Он с детства взвалил на свои ребяческие плечи огромный груз ответственности едва ли не за каждого, с кем сводила его жизнь, и нес его со спокойным достоинством. Людей он любил и жалел, а утверждение о том, что жалость унижает человека, считал примером законченной злобной глупости.

"Будь благодарна людям за малейшее добро, что они тебе сделали, и никогда не требуй от них большего, чем они могут дать".

"Говори с людьми о том, что они знают, что им интересно - тогда тебе откроются их самые привлекательные стороны, и ты узнаешь массу нового".

"Нет более благородного поступка, чем помочь одинокой девушке удачно выйти замуж" - эти папины слова до сих пор звучат у меня в ушах.

Иногда папа говорил парадоксальные вещи, но и в этих суждениях отражался его ум, не только глубокий, но по-еврейски острый и цепкий.

Как-то один приличный молодой человек, впервые пришедший к нам домой, ответив на папин вопрос о том, где он учился, посчитал необходимым добавить: "Я очень благодарен своим родителям за то, что они дали мне высшее образование".

Папа быстро взглянул на него и неожиданно заметил: "Я полагаю, что Ваши родители должны быть очень благодарны Вам за то, что Вы согласились его взять".

 

Мои родители были постоянными членами школьного родительского комитета, так как не могли отказать нашей классной, которую мы любили и между собой ласково прозвали "мама Буся". Как настоящая еврейская мать, она денно и нощно пеклась о нас, не давала нам расслабляться и знала многое о своих мальчиках и девочках: где мальчишки потихоньку курили, в какие часы два неразлучных дружка-фарцовщика из нашего класса частенько крутились возле "Интуриста", надеясь купить какие-то заграничные шмотки у иностранцев, кто из девчонок посмел накрасить глаза и с "такими глазами" явиться на школьный вечер, чей папаша крепко выпивал, почему пытались сорвать урок молодому физику-практиканту - и все остальное. Но не дай Б-г, если кто-то из учителей позволял себе отозваться пренебрежительно даже о самом слабом или хулиганистом из ее "детей". "Мама Буся" задавала коллеге такого жару, что он или она вылетали из учительской с багровеющим, как закат над морем, лицом и стремглав неслись по лестницам неведомо куда, начисто позабыв о расписании…

 

Но даже у нашей не знавшей, подобно Александру Македонскому, поражений Буси Борисовны порой сдавали нервы и кончалось самообладание, когда дело касалось Изика Шехтера, единственного сына одного выдающегося кишиневского меховщика, изготовлявшего вместе с братьями шубы, полушубки, дубленки, шапки и другие меховые изделия для тогдашних VIP персон. Изик был редкий наглец, но не дурак. Он "пил кровь" учителям на особый манер. В открытую не грубил, не обзывался, поэтому формально к нему было трудно придраться. В таких случаях в бой вступала тяжелая артиллерия, и для беседы с Изиком в школу приглашался мой папа.

 

…Изик в очередной раз ждал папу после уроков в классе, со скучающим видом привычно развалившись за партой.

У него были бесстыжие, очень светлые глаза навыкате, кожа лица отличалась тонкостью и белизной в тех местах, где не была густо обсыпана крупными рыжими веснушками. Он был слишком худым и каким-то развинченным.

Поздоровавшись с папой без особого энтузиазма, Изик тут же завелся, отчаянно картавя и брызгая слюной: "Давид Аронович, /папа иногда выступал с лекциями перед учителями и старшеклассниками нашей школы, поэтому многие ребята запомнили его имя и отчество/ Вы опять скажете мне, что Вам очень жаль, что такой способный юноша, как я, не уделяет внимания учебе, что Вы лично готовы побеседовать с моими родителями, чтобы они взяли мне репетитора по математике, а Ваша жена согласна подтянуть меня по молдавскому языку и литературе бесплатно, что до конца года времени осталось немного, но еще есть возможность исправить положение. А я Вам отвечу, что благодарен за заботу, но я этого не хочу, не желаю и делать не буду, а заставить Вы меня не можете - с этими словами он насмешливо подмигнул папе и продолжал в том же духе - Помните, Митрофанушка у Фонвизина говорил, "не хочу учиться, а хочу жениться!"

А мне и жениться не надо… Наш "самый главный человек" - речь шла о Л. И. Брежневе, тогдашнем Хозяине Молдовы - уезжает из этой дыры в Москву, он папочку моего с собой берет, так, сами посудите, к чему мне учиться, душу из себя гнать? Меня и без этого добрые люди в институт устроят. Ну, а теперь Вы можете сказать мне все, что посчитаете нужным" - милостиво разрешил Изик.

Папа не торопился с ответом. Он внимательно смотрел на Изика сквозь очки с сильными диоптриями своими большими, слегка выпуклыми, грустными золотисто-карими глазами и молчал.

-Что ж Вы ничего мне не говорите? Что Вы об этом думаете?- забеспокоился Изик слегка.

-Я Вам скажу, Шехтер, что я о Вас думаю: Вы, Изя Шехтер,- мучение школы, горе семьи и позор еврейского народа.- убежденно ответил папа.

 

Узнав про инцидент с Шехтером, наш изумительный учитель географии Наум Ефимович Глейзер, в прошлом любимейший папин студент, навещавший раз в неделю моих родителей, громко и неудержимо хохотал, вновь и вновь представляя себе физиономию Изика, совершенно обалдевшего от папиных слов и мгновенно потерявшего весь свой гонор.

 

Обсудить на форуме

 


 

Страница 1 из 1
ГлавнаяДневник мероприятийПлан на текущий месяц copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.